О подростках , или присутствие вечности в отсутствии времени.

Им не пятнадцать. Им – вечность в кредит, под немыслимые проценты молчания. Они населяют коридоры не школы, а цитадели пустоты, где стены – экраны, отражающие лишь профиль собственного небытия. Говорят? Скорее, извергают апокрифы сленга, обрывки фраз, как гнилые зубы из рта времени. "Предки" – звучит не как род, а как вирус устаревшего кода, ошибка в операционной системе сиюминутного. Уважение? Синтаксическая ошибка. Анахронизм. Родительный падеж распался в их устах, оставив лишь винительный – прямого, грубого действия. Хамство их – не бунт Чацкого, что метал "глагол" в "суету московских гостиных", ожидая искры от кремня глухоты. Нет. Их реплика – мычание в вакууме, жест без адресата, пародия на диалог там, где диалога нет, а есть лишь монолог пустоты, повторяемый в сторис.

Они курят. Не табак – тот хоть был растением, связью с землей, прахом. Они курят электрическую сладость, испарение химии, что парит в воздухе, как призрак будущего кашля. Вейп – не трубка Базарова, не орудие отрицания "всего" во имя хоть чего-то. Это – пустышка вечности, соска для взрослеющего младенца, боящегося густого молока реальности. Дым их – не дым Раскольникова, что клубился над Петербургом его больной совести. Их пар – инверсия мысли, знак отсутствия вопроса "Тварь ли я дрожащая?", ибо дрожит лишь рука, лишённая лайка. Они – не "дети" в споре с "отцами". Они – сироты времени, заблудшие в предлоге "между". Между обновлением и скукой. Между кликом и зевком. Базаров, резавший лягушек, искал жизнь под скальпелем. Они скальпелем режут лишь воздух вокруг себя, отгораживаясь от "ненужного": от Грибоедова с его "горем", от Достоевского с его "наказанием", от Тургенева с его "нигилизмом", который ныне кажется гимном целеустремлённости. Их нигилизм – недоуздок, наброшенный на собственную мысль, чтобы та не убежала дальше тиктока.

Кто виноват? Время? Оно всегда виновато. Оно – вор смысла, подменяющий "глагол" – "кликом", "размышление" – "скроллом". Мы, старики? Мы дали им не "Отцов и детей", а пустоту в обложке гаджета. Не разговор – а деньги, эти фальшивые местоимения, указывающие на отсутствие подлежащего в их жизни. Мы построили им мир без углов, без твердых согласных, где все скользит, как мышь по тачпаду. Мы забыли, что язык – не средство, а среда обитания. И теперь они задыхаются в разреженном воздухе эмодзи, в грамматическом голоде, где нет места ни дательному падежу сострадания, ни творительному усилия.

Они стоят на пороге. Но порог – это линия горизонта, убегающая от них с каждым затягом сладкого пара. Вечность, данная им авансом, превращается в ссуду под расписку собственной незрелости.

Что останется? Не "каторга" Раскольникова, не "отъезд" Чацкого, не "смерть" Базарова.

Останется мычание. И пар. И бесконечный скролл вниз, к дну экрана, которое есть дно вечности, выстланное пикселями чужих лиц. Им холодно. Но холод этот – не от ветра истории. Это – холод отсутствия трения о реальность, о слово, о боль другого. Они замерзают в тепличном вакууме собственного изготовления.

Поколение? Скорее, пунктуационная ошибка. Многоточие, за которым не следует мысли. Скобки, внутри которых – пустота. Вопросительный знак без вопроса. Они – присутствие вечности в отсутствии времени. И вечность эта пахнет не ладаном, не порохом, не книжной пылью. Она пахнет химической клубникой электронной сигареты, растворяющейся в воздухе, как их шанс произнести нечто, кроме междометия презрения или просьбы. Остаётся смотреть, как вечность, взятая в кредит, превращается в просроченный долг перед языком, перед прошлым, перед простым "ты", обращенным к другому. И молчать. Ибо что скажешь тем, чей словарь начинается с "короче" и кончается "пон"?