Лес манит Орландо, привыкшего к городской тесноте и постоянному гомону. Чаща будто говорит с ним — шелестом листьев, скрипом ветвей и песнями птиц. Яростное солнце, выжигавшее улицы, не пробивается через переплетения зелени. Лучи света лишь сгущают тени, в которых таится тайна. Нечто бесформенное и любопытное, оно наблюдает за мальчишкой. Носа касаются мягкие ароматы цветов, коры и влажной земли.
Серкано идёт впереди, раздвигая ветви и вглядываясь в заросли, прислушиваясь к шорохам. Старик столь сосредоточен, что упускает из виду всю красоту леса. На миг Орландо испытал приступ жалости к деду: неужели он может быть так слеп?
Затем пришло осознание, как выплеснутое на голову ведро ледяной воды: Серкано не слеп, он отдаёт всё внимание безопасности его, Орландо. Он мог бы также любоваться прекрасной игрой света, пением птиц и этим странным запахам.
Обескураженный открытием, мальчик догнал наставника, пошёл рядом, но постепенно отставая. Всё-таки лес слишком интересен!
Деревянный меч заткнут за пояс и постукивает по бедру и колену. Непослушные волосы лезут в глаза, и Орландо пришлось перехватить их на лбу повязкой. Ветхая ткань жалобно затрещала, стягиваясь в узел.
Взгляд скачет от дерева к дереву, наткнулся на огромного кота и скользнул дальше... Орландо сбился с шага, резко повернул голову и воззрился на кота. Действительно огромный, с чёрной, как сама Тьма, шерстью, он возлегает на ветви, сложив передние лапы. Нет, Орландо и раньше видел котов, но в городе они были поджарые и мелкие, с вечно голодными глазами. В контру им стояли домашние, обласканные хозяевами, они еле передвигали ноги и лоснились довольством, растеряв звериную ярость.
Этот кот выглядит, как хищный зверь, обожающий охоту, но огромен настолько, что собаки меньше. Кот зевнул, и в тусклом свете сверкнули белые, как соль, клыки. Каждый размером с мизинец Орландо!
Поняв, что замечен, кот вильнул хвостом, как бы отмахиваясь от мальчика, и показательно отвернулся. Орландо сделал шаг к нему, поддавшись желанию запустить пальцы в густую шерсть. Но кот возлегает слишком высоко...
— Дино!
Окрик Серкано стеганул по нервам, Орландо дёрнулся, повернулся к деду. Наставник стоит, сложив руки на груди, и с недовольным видом, постукивает пальцами по бицепсам.
— Ты чего встал?!
— Я... Там... — Пролепетал Орландо, вытягивая руку в сторону кота, но тот исчез.
— Что? Птица?
— Нет...
Растерянно опустил руку, завертел головой, пытаясь найти сбежавшего, но зверь действительно исчез. Вздохнул и нагнал деда, пошёл, рядом стыдливо опустив взгляд. Серкано же что-то пробурчал под нос, но ничего не сказал.
Когда солнце минуло зенит, они вышли на поляну, где и провели короткую тренировку. За всё время похода Серкано старался не бить ученика, сильно, лишь наказывал за ошибки. Он придерживался убеждения, что боль закрепляет знание лучше и быстрее, чем высокопарные рассуждения.
Меч нельзя «душить», не потому, что рука деревенеет и легче получить вывих запястья. А потому что синяки от палки болят неделями. Нельзя фехтовать, используя только руки не потому, что умрёшь, а потому что пинок в живот очень болезнен. Примеров не счесть.
К счастью, Орландо быстро учится. Знания, накладываясь друг на друга и опыт, дают ответы на все вопросы. Он уворачивался от ударов Серкано, в точности осознавая, зачем двигать ногами и корпусом. Что руки, это лишь малая толика во владении мечом. Даже самые сильные и быстрые руки не сравнятся с самыми слабыми ногами в выносливости и взрывной силе.
Но что более важно — дыхание.
Люди уверены, что дышат правильно, но это не так. Это Орландо понял, когда, задыхаясь и обливаясь потом, падал на землю. Воин должен контролировать лёгкие так же, как и мышцы. Без этого сила и скорость очень быстро сойдут на нет.
Серкано провёл серию мощных ударов, словно забивая гвоздь. Орландо, не успевающий увернутся, вскинул меч, скосив под острым углом. Удары старика соскользнули по блоку, как ливень по крыше. Первый удар отдался болью в локтях, на второй Орландо чуть согнул их, а на третий повернулся по направлению удара.
Палка соскользнула, а меч, подхваченный поворотом корпуса, устремился в шею. Серкано отскочил, скалясь и глядя на ученика горящими глазами.
Теперь удары посыпались со всех сторон, с такой скоростью, что у Орландо заболели глаза, силясь разглядеть их. Вместе со скоростью возросла сила удара. Теперь даже блок отдаётся в теле болью, а меч всё глубже прогибается. Орландо вертится, уклоняется, будто в танце, скалится. Ему это нравится. Не боль, не удары или опасность. Нет, ему нравится отбивать удары, уворачиваться и выискивать слабости для атаки.
Его деревянный меч не оружие, просто кусок дерева и свинца. Нет. Оружие — это он сам.
Орландо пробился через шквал ударов, метнулся к Серкано, заблокировал пинок свободной рукой... но всё равно отлетел, поднятый в воздух. Закричал, нестолько от боли, сколько от ярости. Покатился по траве, считая хребтом притаившиеся камни. А когда остановился, грохнул по земле кулачком.
— Это не честно!
— Что нечестно? — Серкано небрежно закинул палку на плечо и идёт к ученику, поднимающемуся с земли. — Мы уже говорили на тему честности.
— Да... — Пробормотал Орландо, утирая кровь с губ, нижняя лопнула, — Но, как бы я ни старался, тебя не победить.
— Тренируйся усерднее.
Серкано отнял палку от плеча и направил в лицо ученика. Орландо сплюнул кровь и... бросился на старика.
***
Луиджина кубарем отлетела на пол, покатилась по мягким матам, набитым соломой. Левая рука горит болью, отец ударил мечом плашмя. Мышцы стонут от перенапряжения, а кожу обдаёт пламенем, после процедур. Она попыталась встать, но локоть будто лопнул. Мат ударил в лицо, и Луиджина продолжила лежать, давясь слезами.
Гаспар подошёл, держа меч на плече, оглядел свысока и ткнул носком сапога вбок.
— Живая?
— Да, отец...
— Это хорошо, вставай и продолжай.
— Не могу... локоть.
— И что? Ты правша, а повреждена левая рука. Вставай.
— Не могу...
— Хм...
Безжалостная рука ухватила за волосы, подняла без видимых усилий. Гаспар вгляделся в искажённое болью и сдерживаемыми слезами, скривился и отпустил. Луиджина вновь упала лицом вниз, не сдержалась и захныкала. Вскоре в тренировочный зал вбежали лекари. Под чутким взором Гаспара они наложили на руку шину, подвесили на перевязи, переброшенной через шею. Девочке дали несколько настоев, что облегчат боль и ускорят заживление.
Луиджина перестала хныкать и лишь шмыгает носом, глядя на руку, скованную бинтами. Гаспар возвышается над ней, как паук над мушкой, задумчиво разглядывая. Краем глаза она видела, как шевелятся тонкие лапы, покрытые колючими волосами, щёлкающие жвалы и десятки глаз. Повернуться Луиджина не осмеливалась, боясь, что морок обернётся реальностью.
— Сколько. — Сказал Гаспар, обращаясь к лекарю, что склонился в поклоне.
— Неделя, господин. Покой и хорошее питание ускорят исцеление.
«Покой»? Луиджина невольно встрепенулась. Неужели, ей дадут отдохнуть? Понежится в кровати?
— Покой значит... — Пробормотал Гаспар, потирая подбородок и глядя на воспитанницу странным, не сулящим ничего хорошего, взглядом. — Дочь, иди за мной.
Он повёл её широкими коридорами поместья, мимо гобеленов и картин, мимо развешенного на стенах оружия. Коллекция капитана гвардии Ватикана поражала воображение, и Луиджина не сомневалась, будь на её мести мальчишка, он бы замирал у каждого образца.
Среди прямых франкских клинков висят элегантно изогнутые мечи с Лунных Островов, пламенеющие клинки Халифата и Востока. Странные, но невероятно красивые бронзовые орудия, покрытые золотом. Особенно богато представлены римские мечи, но на них Гаспар едва ли смотрит.
«Это орудия». — Пояснял он в один из вечеров после тренировки. — «Ничего общего с искусством фехтования. Нет, ими тоже можно, но... это как рисовать картину молотком.»
Сейчас отец идёт, не глядя на коллекцию, прямая спина маячит перед глазами Луиджины. Длинные руки покачиваются в такт шагу. Встречные слуги кланяются и поспешно пятятся в боковые коридоры.
— Куда мы идём? — Робко спросила Луиджина.
Гаспар даже не повернулся, и от этого стало только жутче. Нет, это не дорога в комнату с розгами, ту она запомнила настолько хорошо, что пройдёт и с закрытыми глазами. Гаспар спустился по лестнице, на первый этаж, в подвал... От древней кладки веет чем-то мрачным, словно каждый камень был вымочен в крови.
Через равные промежутки массивные двери, оббитые железными полосами. За ними чувствуется присутствие, пару раз Луиджина слышала, как с другой стороны скребутся и стонут.
— Куда мы идём?! — Срываясь в слёзы, выпалила она, в отчаянии потянулась к руке названного отца.
Гаспар медленно повернулся и указал на следующую дверь.
— Сюда.
Он взялся за медную ручку и потянул, дверь отворилась плавно, и у девочки перехватило дыхание от её толщины. Такая дверь должна стоять в воротах дворца! В центре вырезана квадратная дверца на щеколде. А за дверью... темнота. Словно сам Бог вырезал кусок мира и забыл поставить на место.
— Что там? — Пролепетала Луиджина, прижимая покалеченную рук к груди и едва удерживаясь от бегства.
Чутьё подсказывает, что это равносильно смерти. Гаспар не прощает слабости.
— Темнота. — Ответил учитель и указал рукой. — Заходи.
Она подчинилась. Под подошвой прогнулось мягкое покрытие, а темнота будто сгустилась.
— Что я... — Начала Луиджина, поворачиваясь к отцу, и умолкла, увидев закрывающуюся дверь.
Лязгнул металл, щёлкнул засов, и Тьма охватила девочку. Она стояла неподвижно некоторое время, пытаясь понять, когда её выпустят и выпустят ли вообще. Затем опустилась на пол и обхватила колени здоровой рукой.
Сидела так, раскачиваясь и пытаясь напевать под нос. Чернота давит на глаза, и нет разницы, открыты они или нет. Вместе с этим постепенно умирают звуки, точнее она начинает СЛЫШАТЬ тишину. Настолько густую, что даже стук собственного сердца проступает отчётливо, а вместе с ним и свист вдыхаемого воздуха.
Луиджина на ощупь обследовала камеру, квадрат, стены покрыты тем же мягким материалом. Похоже на оббивку диванов. В углу ведро... понятно зачем, но оно приковано к стене короткой цепью и деревянное.
Закончив обход, Луиджина села в центре, поколебалась и легла. Вспомнились слова лекаря. Да, покой теперь ей обеспечен. Лишь бы не навечно...
Подтянула колени к груди, всхлипнула и дала волю слезам, раз отец не видит, то и большего наказания не будет.
***
Очередное утро принесло с собой новый, совершенно незнакомый Орландо запах. Мальчик сел на одеяле и задвигал головой, пытаясь понять, откуда и чем пахнет. Серкано сидит у огня на корточках и разогревает скудный ужин из пойманной вчера птицы. Мясо жёсткое, не особо сытное, но всяко лучше корней и сморщенных яблок, что твёрже гальки.
— Чем это пахнет? — Спросил Орландо, так и не найдя ответа самостоятельно.
— Морем.
— Разве оно пахнет?
— О, и каждое по-своему, хоть разница и не так велика. С горами так же.
— А ты был на разных морях?
Серкано улыбнулся и кивнул. Седые локоны упали на лицо, а свет просветил волосы, словно они засветились изнутри. Пальцы ловко нанизывают жёсткое мясо на прутики и втыкают их у костра.
— Да, бывал и у океана.
— Океана... — Заворожённо повторил Орландо.
Лицо у него стало мечтательное, совсем как у нормального ребёнка. В этот миг Серкано испытал укол стыда. Ведь именно он виноват, что парня нет детства. Он мог бы дать ему то, чего сам был лишён, но вместо этого просто повторяет круг судьбы. Словно пёс, мчащийся за собственным хвостом. С другой стороны, а что он сам знает о настоящем детстве? Серкано вздохнул и опустил взгляд в землю.
Мальчишка не понимает, не осознаёт, что с приходом к морю тренировки станут жёстче.