28 декабря 1935 года один из руководителей Советской Украины, член ЦК ВКП(б) Павел Постышев вдруг выступил со страниц газеты «Правда» с призывом организовать для детей новогоднюю елку.
Эту статью принято считать началом кампании по реабилитации Нового года. Праздник считался ранее буржуазным пережитком и поповской выдумкой, чуждой советским людям, почему и был под официальным запретом с конца 1920-х гг. Статья Постышева, конечно же, была санкционирована лично товарищем Сталиным.
С тех пор, помимо снятия запрета на новогоднюю елку, возобновилась и художественно-графическая традиция изображать уходящий год в виде Деда-мороза, передающего эстафету юному пухлому мальчугану.
Эту возрожденную традицию в первом же номере 1936 года бойко подхватил юмористический журнал «Крокодил», вынесший изображение елки на обложку. Но новогоднее напутствие читателям адресовал отнюдь не Дед-мороз (еще чего!), а товарищ Сталин лично. Это было, впрочем, не напутствие, а скорее, констатация того, что по мнению вождя, достигнуто страной под его мудрым руководством. Констатация была выписана на фоне елки, украшенной, помимо банальных цветных шариков, игрушками в виде тракторов, пароходов и боевых самолетов. Увенчивала елку звезда – конечно же, отнюдь не Вифлеемская.
Оперативность, с которой популярный журнал откликнулся на новую инициативу советского руководства, позволяет предположить, что мысль товарища Постышева на самом деле родилась значительно раньше декабря 1935 г. И, скорее всего, автором ее был отнюдь не он, а автор изречения, коим обрамили елку на обложке журнала.
Но как подчеркнуть принципиальную разницу между дореволюционными фигурками людей, символизировавшими смену года, и старичком и мальчуганом советскими? Ведь не могут же они быть одинаковыми?! Тут должен быть классовый подход! Это поручили разъяснить читателям юмористического издания известному тогда журналисту, писателю и драматургу Георгию Ландау в соответствующей статье.
Задание было выполнено на славу. Статья вышла глубокой, политически выдержанной, в меру новогодней и, главное! - доступной читателям любого возраста. Правда, черно-юморное предложение автора сжечь в крематории дедушку, символизирующего Старый год, немного отдавало садизмом, но кого это тогда пугало, если касалось ушедшего или уходящего прошлого! Впрочем, автор тут же, словно поняв, что он все же немного перегнул палку (год-то 1935-й! То есть, советский!), предложил назначить Старому году иную судьбу – быть нарезанным на диаграммы, отображающие успехи социалистического строительства. Но более гуманная четырехлетняя Ниночка предложила сделать из дедушки . . . горку, приняв за нее восходящую кривую успехов в металлургии.
В целом статья тоже отнюдь не похожа на новогодний экспромт. Она явно готовилась загодя.
Ее полный текст:
В детстве я долго не мог понять, почему Старый Год рисуют до того дряхлым.
Он стоит под часами, поставленными на двенадцать, жалкий и сгорбленный, побрякивая своими костями. А рядом с ним — Новый, пухлый мальчишка, указывающий ему нахальной ручкой на дверь. Мне было жаль «дедушку».
Но я не понимал, как он за один год мог так состариться, тогда я, будучи четырех, еще сохранял все соки.
Почему он был такой старый? Я это понял позднее, задним числом, когда подошла революция.
Ошибка старых художников была не в том, что они рисовали прошедший год старым. Он был действительно старым. Но и сменявший его Новый Год был только чуть-чуть моложе. Старик прогонял старика, как один ветхий старьевщик гонит другого, копающегося в его мусорной куче.
Поэтому, когда люди, встречавшие Новый Год, поднимали бокалы и обращались к вам:
— С Новым Годом!
И вы отвечали, делая содержательное лицо:
- С Новым счастьем!
все понимали, что никакого н о в о г о счастья не будет.
В ресторанах в двенадцать часов играли «Боже, царя храни», и все вставали. Иначе вам бы свистнули по уху.
Вставать никому не хотелось, было противно; даже тем, кто родился с призванием свистать людям по уху.
Потом поднимали бокалы и поздравляли друг друга.
Бойкие люди говорили речи, заканчивая их так:
- С Новым Годом, господа. С Новым Счастьем.
На слове «новом» модные адвокаты делали ударение. И если бы самого «левого» из них в этот момент вскрыли или просветили рентгеном, у него между котлеткой «марешаль» и салатом «оливье» обнаружился бы призыв к свержению государственного порядка, при условии сохранения зв адвокатом полного гонорара.
Новый Год приползал уже старым, и самое большее, что он мог сделать для большинства, — это не принести ему новых несчастий.
Все это я вновь ощутил, беседуя с моим верным другом Ниночкой. Ей столько же лет, сколько мне было тогда, когда я чувствовал жалость к бедному Старому Году, но она томилась теперь той же грустью.
— Почему этот дедушки такой старый? — спросила она и протянула, страницу, вырванную ею из журнала. — Ему сколько лет?
— Один гол, — честно сказал я.
— А мне четыре. Нет, мне уже даже пятый... — она взялась обеими руками за платьице, напрашиваясь на сравнение. — Почему дядя нарисовал его таким старым?.. А этот
вот мааленький, — она показала на карапузика, принесшего мандат Нового Года. — А ты умеешь так рисовать?
—-Я нарисую лучше, — сказал я.
И выбрав в ее коробке пару карандашей, зеленый и красный, нарисовал молодого человека, анфас, в мягкой шляпе, под которым напечатал крупно:
«Стахановец»
— А где Старый Год?
Я нарисовал другого молодого человека, в кепке. Он уходил, заложив руки за спину.
— Старый Год, — отрекомендовал я.
Она внимательно осмотрела рисунок. Потом поглядела на старика ив журнала и с подозрением спросила.
— А почему твой: Старый Год такой свежий?
— Такой уж он у меня хороший, — самонадеянно сказал я. —Я хорошо рисую.
Но она задумалась.
— А этот дедушка завтра помрет? — спросила она, показывая на Старый Год, выдранный из журнала.
— Помрет, - сказал л.— Мы его сожжем в крематории, —я начинал смекать, куда она клонит. — Ему там будет тепло, жарко.
Она положила палец на Старый Год, созданный усилием моей фантазии:
— Что мы с ним будем делать?
Я заплясал на краю пропасти.
С выдранным из журнала стариком было легко расправиться: он сам рвался в могилу. Пробьет двенадцать, и он нырнет в нее охотней, чем рыба в прорубь. А вот куда девать паренька, которого ты сам только что назвал «Старый Год» и заставил впервые перекрыть норму?
Вот что значит неё проработать до конца новой идеи.
— А из твоего Старого Года что мы теперь наделаем? — спросила Ниночка.
Нить, на которой висел мой авторитет, сделалась тоньше волоса.
— Мы из него сделаем... диаграммы, — сказал я.
Я показал на стену, Мы были в кабинете отца Нины, известного инженера.
— Палочек? — быстро спросила Ниночка.
Я не ожидал, что она так легко откликнется на мою выдумку.
— Палочек. Вот эта палочка показывает, сколько у нас было добра и тридцать третьем году; эта — сколько в тридцать четвертом. А из Старого Года мы нарежем еще более длинные палочки — для тридцать пятого. Видишь: какая горка?
Я показал ей на восходящую кривую наших побед в области металлурги и.
— Горка? — спросила она. — Мы из него сделаем горку. — Старый Год уже перестал существовать для нее как вопрос.
— С Новым Годом! — крикнула, уходя Ниночка.
ГЕОРГИЙ ЛАНДАУ
Ну что же, раз черный юмор уже тогда был в моде, сохраним его и мы - хотя бы как дань традиции. Непонятливым поясню, что этого изображения (см. ниже) в журнале нет, хотя его правую половину и нарисовал популярнейший советский карикатурист Борис Ефимов.
Монолога товарища Сталина тоже нет.
- Ничэго, погуляй, погуляй пока с ёлкой, товарищ Постышев! И пуст тэбя Борис Ефимов нарисует! Вэд его брат Михаих Колцов и прэдложил издават журнал «Крокодил»! А мы тэбя с ним через четыре года расстрэляем! Чтобы нэ забывали, кому можно виступат с такими инициативами, а кому – нэт!
Короче, все всё поняли товарищи?! Жит стало лучше, жит стало веселее! С Новим 1936-м годом, товарищи! Вэселитес! Пока.
Итак, традиция заложена. Печати дано задание на рубеже годов изображать уходящий год в виде дедушки, а наступающий - в виде мальчика.
Эта традиция вплоть до 1941 года выдерживалась неукоснительно. Весь вопрос - как в эту пару вместить всё многообразие пропагандистских постулатов?
(продолжение следует)