ПРАПОРЩИК АФГАНИЧ

Короткие рассказики о событиях, давно прошедших

Предлагаю вашему вниманию несколько зарисовок периода своей давней службы в Советской армии. Рассказики были записаны уже много лет назад (отсюда анахронизмы - "прапорщик", "СССР", "замполит", "Азербайджанский розовый портвейн"...), я давал их почитать бывшим сослуживцам, но на суд публики выкладываю впервые. Сразу замечу, что не пытался очернить и дискредитировать, а просто изложил свои тогдашние мысли и эмоции. К самоотверженным служивым людям относился и отношусь с глубоким уважением, и описанные забавные (и не очень) ситуации, случившиеся с моими тогдашними коллегами, не умаляют их заслуг. Да, были и выпивки в офицерском коллективе, и несправедливость случалась в армейской среде, и идеология тогдашняя не всегда была искренней, но офицеры и прапорщики, в большинстве своём, были преданы своему нелёгкому ратному делу и честно служили своей Родине - СССР.

Итак, знакомьтесь: Шура Афганич, «балагур Афганич», никогда не унывающий, добрейший молодой человек в чине прапорщика СА. Мой однокашник по службе в Эстонии в начале восьмидесятых. Общителен и дружелюбен необыкновенно (не любил только замполита, да кто ж его любит, замполита?). В силу своей исключительной общительности, неординарного мышления и стремления выпить с кем угодно и где угодно, Шура постоянно попадал в анекдотические ситуации, некоторые из которых я и описал здесь…

«ВОТ И ВЕСНА ПРИШЛА, ТОВАРИЩ МАЙОР»

Апрель 1982 года. Прапорщик Афганич несет службу в качестве дежурного по части. В обычных частях дежурными могут заступать только офицеры, начиная с командиров рот, но наш дивизион приравнивался к отдельному батальону, и дежурными назначались не только лейтенанты, но и прапорщики.

Одним из самых торжественных армейских ритуалов является утреннее явление в части командира и начальника штаба. Заранее извещенный бдительными караульными о приближении командира, дежурный по части выбегает в начищенных сапогах на обставленную портретами членов Политбюро «ритуальную дорожку», приближается к начальнику строевым шагом и орет ему в лицо, что за время его дежурства в дивизионе ничего страшного не произошло. По уставу дежурный в рапорте должен рассказать все о личном составе (кто, где и почему), о состоянии боевой техники и вооружения и т.д. и т.п. Минут на пятнадцать доклад. Но командиру не интересно слушать то, что он и так знает, да и вид орущего лейтенанта (капитана, прапорщика) не привлекает его, поэтому рапорт обрывается на третьей секунде, и командир с дежурным мирно идут в казарму, беседуя уже по-человечески. Такая вот традиция. Ритуал.

Так вот, апрель 82 года, дежурит Афганич.

Около пяти часов утра начальник штаба дивизиона майор Кутузов, высоченный красавец геройской внешности, прибыв для проверки службы, проходит караулку, готовясь привычно вскинуть руку к фуражке и принять доклад дежурного. Но странная картина предстает глазам начштаба...

На ритуальной дорожке стоит к нему спиной прапорщик Афганич в полной сбруе и, откинув полу шинели, справляет малую нужду под портрет члена Политбюро. Кутузов от неожиданности теряет свой геройский вид и может вымолвить только: «Шура, ты что!?».

Шура не спеша прячет в штаны свое хозяйство, предварительно энергично его стряхнув, так же не спеша поворачивает к начштаба лицо с застенчивой улыбкой и мечтательно произносит сакраментальное: «Вот, товарищ майор, и весна пришла!».

Рапорт Афганича вошел в анналы дивизиона.

ОГУРЦЫ

Офицеры и прапорщики дивизиона имели подсобные хозяйства, сотки по три. Ранней весной натягивались парники, вскапывались грядки и, глядишь, уже редиска и молодой лучок пробились и зазеленели призывно.

Офицеры и прапорщики любили свои подсобные хозяйства. Романтично, знаете ли, скрыться от ока жены в натянутый тобой парник, достать из кармана шинели припасенную фляжку с казенным спиртом, и смачно зажевать это дело петрушкой и лучком.

И вкусно, и запах отшибает.

А ко мне приехали дорогие мои родные люди – мой отец и мой сын. Леше было в ту пору лет пять, мы друг по другу скучали, да и армия пацанам в этом возрасте кажется чем-то исключительно мужественным и романтичным. Отцу, майору военной поры, отдавшему армии девять лет (и каких лет - с 1937 по 1946!), тем более было любопытно посмотреть, как живут Советские офицеры нового поколения.

Я их встретил, привез в наше офицерское общежитие, а сам поскакал на службу.

В это время прапорщик Афганич, сменившийся накануне с дежурства и имевший законный выходной, заехал на велосипеде на свое подсобное хозяйство за огурцами (он с семьей жил в Кохтла-Ярве, километров семь от дивизиона). Собрав огурцы и повесив ведерко на руль велосипеда, Шура стал искать себе компанию. В местном кауплусе (магазине) он благоразумно запасся парой бутылочек портвейна, напитка, весьма уважаемого институтом прапорщиков по сей день.

А теперь вопрос: где в дивизионе ищут компанию для выпивки?

Ответ приведен в порядке очередности поиска:

1. На подсобном хозяйстве

2. В офицерском общежитии

3. Во всех остальных местах

Поскольку в парниках торчали кверху попами только трудолюбивые офицерские жены, пропалывающие потенциальную закуску своих мужей, Шура направился к нашему ДОСу (дому офицерского состава). У нас в общежитии почти всегда можно было встретить или хмурого комбата-1, забредшего в надежде подлечиться «после вчерашнего», или старшину, заглянувшего, дабы проконтролировать процесс брожения забодяженной из ворованного сахара браги, или розовощекого лейтенанта, отдыхающего после боевого дежурства, но не имеющего привычки в пользу сна отказываться от выпивки.

Афганич деловито пристроил у нашего крыльца свой велосипед с ведерком огурцов на руле, привычно (без стука) открыл дверь и увидел моего отца, моющего под краном пару яблок для Леши.

- О, батя, привет! А ты кто?, - всякие экивоки и прочие «хау ду ю ду» были чужды Шуре.

Отец объяснил, что он отец старшего лейтенанта Круглова, приехал проведать сына. Афганич был в восторге – такая удача, одним махом найдены и повод для выпивки, и компания!

Вывод был сделан мгновенно: - Батя, выпьем за знакомство!

Отец попытался было объяснить, что сейчас еще утро, и портвейн сорта «Азербайджанский розовый» не полезен его нездоровым почкам, но быстро понял, что доводы слабоваты, и сдался. Первую бутылку приговорили в пять минут, причем соотношение выпитого было 6:1, в пользу Афганича.

За этот период Афганич успел рассказать свою биографию, доложить цель прибытия (набрать огурцов) и заметить в окне фигуру в шинели с оттопыренным карманом, направляющуюся в сторону парников нетвердой походкой. Посчитав, что знакомство уже состоялось и покинуть сейчас компанию не будет принято за моветон, Шура по-быстрому откланялся и потрусил в парники. Покинутый велосипед остался ждать у крыльца.

Отец с Лешей уезжали через неделю. Командир дал «Газ-69», и, пока я пристраивал в кабину дорожную сумку, отец все грустно поглядывал на Шурин велосипед, стоящий у входа в ДОС, с ведёрком пожелтевших огурцов на руле.

Кажется, ему эта армейско-бытовая картина показалась символичной.

ВЕЛОСИПЕД И ЛИЦО

Велосипед вообще играл в жизни Афганича роль большую, чем просто средство передвижения.

Когда после мероприятия изрядно клюнувший Афганич, путаясь в полах шинели, седлал своего механического коня и начинал выписывать замысловатые фигуры в направлении, ведущем примерно в сторону его дома, остальные участники застолья азартно делали ставки, через сколько метров его пилотаж закончится в канаве. Но, надо отдать Шуре должное, в подавляющем большинстве случаев автопилот довозил тело прапорщика до родного порога.

Только однажды поездка закончилась трагически – аккурат напротив фермы Афганич вылетел из седла и встретил щербатый асфальт шоссе своим добрым лицом.

Больно не было, сказались полтора литра принятого загодя наркоза, но губу пришлось зашить в трёх местах. На несколько дней Афганичу предписали держать рот закрытым, принимать пищу только через трубочку, не разговаривать, не смеяться.

Шура завел себе соломинку для коктейлей, и ходил по дивизиону, посасывая сок (хотя, кто его проверял, чего он там сосет через трубочку?).

Отзывчивый дивизионный народ не мог остаться в стороне от такого развлечения. Все, от старослужащих до начштаба, почувствовали себя обязанными сделать жизнь прапорщика чуть-чуть веселее. Благо, для этого нужно было немного. Стоило лишь, проходя мимо Афганича, изобразить губами куриную гузку, или просто поднять указательный палец, как добрейшая Шурина физиономия растягивалась невероятной улыбкой.

Шура крепился еще пару секунд, а потом рот распахивался и следовало заразительное ржание.

Губу зашивали заново раз шесть.

Зажила она только, когда командир запретил Афганичу появляться в дивизионе до полного выздоровления.

ПРАПОРЩИК И ПАРОВОЗ

Как я уже упоминал, Шура жил в Кохтла-Ярве. Его жене, воспитательнице детского сада, ГОРОНО выделил двухкомнатную квартиру в хрущевке. Пятиэтажка стояла на самой окраине города, прямо под окном пролегали ржавые рельсы заброшенной ветки железной дороги, за которой начинались угодья Кохтла-Ярвесского завода азотных удобрений.

Обычный индустриальный пейзаж.

Не всегда путь на службу и обратно можно было проехать на велосипеде. Зимой Афганич преодолевал дистанцию на автобусе, пешком или даже на лыжах.

А однажды он применил совсем уж экзотический вид передвижения – паровоз.

Было это после очередного отмечания какого-то события, которыми была богата армейская жизнь той поры. Не помню точно, что это был за повод – получка, или выдача спирта, или суббота, или просто так…

Не помню, да это и не важно. Скажу только, что повод был серьезный, поэтому Афганич нагрузился изрядно и пропустил вечерний автобус. Делать было нечего, и Шура пошел по зимнему полю пешком напрямик. А надо сказать, что снегу вокруг дивизиона наметало порядочно, и топать пару километров до Таллиннского шоссе было не так уж и легко, тем более, если человек здорово выпивши.

Отравленный алкоголем организм требовал отдыха.

Перейдя шоссе, Афганич присел было на холодный рельс проходящей здесь железной дороги перекурить. Но, заслышав гудок приближающегося паровоза. Шура курить бросил, встал рядом с полотном и принялся махать руками, как пионер-герой, предупреждающий машиниста об опасности. Машинист паровоза (а это был действительно не дизель какой-нибудь, а реальный паровоз, каких уже и в ту давнюю пору оставалось немного) притормозил и вежливо поинтересовался, какого хрена человек в шинели с погонами прапорщика размахивает рукавами перед его железным конем. Афганич, как мог, объяснил свою затруднительную ситуацию – хочу, мол, домой, да не дойти.…

К армии тогда относились с уважением, все мужики служили срочную, и обществу еще не был навязан взгляд на вооруженные силы, как на рассадник дедовщины и сборище ворюг разных чинов. Машинист с помощником прониклись участием к судьбе хмельного прапорщика (все ведь бываем в таком положении).

Шура взобрался на площадку перед тендером, паровоз гуднул и тронулся, выпуская клубы белого пара. Помните фильм «Бумбараш» с Валерием Золотухиным в главной роли? Там была похожая сцена.

Жена Афганича Нина, добрейшая женщина, искренне любившая своего непутевого супруга, уже позвонила в дивизион, обеспокоенная отсутствием супруга. Узнав, что пьяный Шура отправился домой пешком, она в волнении ждала его на улице, перед домом.

А теперь представьте себе картину, достойную кисти художника, а не моего бедного пера: Нина, с тревогой вглядывающаяся в зимнюю мглу, и выплывающее из этой мглы стальное чудище, сияющее огнями сквозь клубы пара, тормозящее со скрежетом, и хмельной заснеженный прапорщик, бодро соскакивающий с паровоза прямо к жене. И, наконец, два человека, мужчина и женщина, обнявшиеся в луче паровозного прожектора.

В этот вечер Шура избежал обычного «разбора полетов». Уж больно был романтичен его приезд на паровозе.

И я ему где-то даже завидую.

НЕУЯЗВИМЫЙ

А эта история случилась, когда Афганич был еще не женат.

Как-то, накануне Нового года Шура гулял в одной компании в Кохтла-Ярве, а когда водка кончилась, он пошел встречать Новый год в дивизион (он тогда жил в дивизионе). Но по дороге завязался с какими-то девицами, слово за слово, те пригласили его домой, и почему было не пойти? И Шура пошел с девицами, благо не далеко, в пятиэтажку, а когда заходили в квартиру, Шура, хоть и был пьян, заметил, что дверь входная вся побитая и ободранная, но значения этому факту не придал.

Он же не к двери пришел, а к девицам.

На квартире уже хорошо сидела какая-то компания, пацаны и еще девицы, и вновь пришедшим налили, потом налили еще, стало жарко, открыли окно, а Шура снял китель и повесил его на спинку стула (шинель он снял, естественно, раньше, когда только пришел). А потом мужики из компании стали говорить, что Шура должен купить им еще водки, потому что их водку он выпил, и это требование было, вообще-то, логично, но денег у Шуры не было, поэтому он послал мужиков по матери, а этого делать было нельзя, потому что там были пацаны откинувшиеся, а их посылать не по понятиям, и они вытащили ножи, а Шура понял, что дело плохо. И пацаны шли на него с финками от двери, девицы визжали, а позади было открытое окно, и Шура в это окно сиганул.

Упал он удачно, в сугроб.

Правда, пока летел, обо что-то сильно шибанулся. Но разбираться не стал, а побежал в дивизион в одной рубашке.

Мороз был не очень сильный, не больше пятнадцати градусов, а Шура в ту пору был молод и увлекался спортом, поэтому добежал до дивизиона (семь километров) не обморозившись, а только протрезвев. Здесь он опять попал на отмечание Нового года, но перед этим доложил командиру свою хреновую ситуацию: шинель и китель висят неизвестно где, а в их карманах неизвестно кому остались все личные-военные-комсомольские документы прапорщика Афганича, за утерю которых по головке не погладят и самого прапорщика, и его командира. Командир проникся, и с утра первого января, даже не похмелившись как следует, они отправились в милицию, где им дали наряд, чтобы разобраться с ситуацией.

Шуре казалось, что он помнил дом и парадное, куда входил вчера с девицами. И помнил еще потрёпанную дверь, но вот номера не помнил. Прошли первый этаж, поднялись на второй. Все двери не то, чтобы новые, но не такие ободранные, как та.

Милиционеры с сомнением покачали головами, но поднялись с Афганичем на третий этаж.

И здесь нужной двери нет.

Милиционеры потеряли терпение, убедившись, что Шура перепутал дом или подъезд, и совсем было собрались вернуться в отделение опохмеляться, но Шуру потащило что-то на четвертый этаж.

Здесь-то он свою дверь и нашел.

Милиционеры не поверили, что он прыгал с четвертого этажа, посоветовали впредь пить меньше, но в звонок для очистки совести позвонили. После длительной паузы из-за ободранной двери высунулась нечесаная голова, при виде Афганича и милиционеров глаза у головы округлились. Милиционеры распахнули дверь, преодолев вялое сопротивление, и прямо перед их глазами оказались тусклые прапорские звездочки на погонах Шуриной шинели, висящей на обшарпанной вешалке. Вся вчерашняя компания спала вповалку в комнате, китель с документами висел на стуле, на столе валялась запомнившаяся Афганичу финка с наборной рукояткой.

Пока оформляли протокол, от соседей снизу, привлеченных топотом и громким разговором, Шура узнал, обо что он звезданулся, когда летел из окна четвертого этажа. Оказывается, пожилой мужик на третьем этаже курил тайком от жены, распахнув форточку на улицу. Когда эту форточку напрочь снес пролетавший мимо прапорщик, у мужика случился сердечный приступ.

Слава Богу, откачали.

В дивизионе же в ходе опохмелки сделали вывод, что Советский прапорщик может прыгнуть не только с четвертого, но даже и с седьмого этажа, оставшись при этом невредимым. Конечно, если ему перед полетом налить стакан.

Неуязвимые они были, Советские прапорщики.

НЕВИННАЯ ЖЕРТВА

Афганича послали в командировку в Киев, сдавать в ремонт боевую технику.

Командировка хорошая, почти как отпуск.

Неделю пожить в весеннем Киеве, пока на заводе оформляют необходимые бумаги, это поощрение почище благодарности в приказе. Шура отдыхал на полную – неспеша гулял по городу, пил крымский портвейн и наслаждался жизнью. Уже перед самым отъездом в дивизион, на Крещатике наш прапорщик познакомился с гарной дивчиной, не устоял перед ее чарами, и изменил жене (что вообще-то было для него не характерно, Афганич любил свою жену).

На обратном пути его, конечно, мучила совесть, хотя и не слишком сильно. Жена не узнает, а значит, не обидится и не расстроится.

Но на следующий день к душевным мукам добавились физические: причинное место у Шуры покраснело и распухло местами. Источник болезни Афганичу был известен, но название заболевания, возможности его излечения и грозящие последствия он не знал, по неопытности в этих вопросах.

Теряясь в самых худших предположениях, Шура вернулся в дивизион. Сдав бумаги начштаба, он бросился к фельдшеру. Того на месте не оказалось, уехал в бригаду на краткосрочные курсы повышения квалификации. Дело у Афганича не терпело отлагательства, ехать к жене с явными признаками супружеской неверности ему не хотелось. Он верил во всесилие Советской медицинской науки, в то, что есть какая-нибудь таблетка или микстура, которая немедленно вернет его пострадавшее хозяйство в первозданное состояние. Шура пошел к дежурному по части. Дежурным был лейтенант Саня Сорокин, известный всей бригаде своими амурными похождениями. Выслушав пострадавшего (но отказавшись его осмотреть), Сорокин сказал, что в его практике подобного заболевания, слава Богу, не было. И дал дельный совет: вскрыть кабинет фельдшера и почитать медицинский справочник, в котором, как известно, описаны все существующие в природе болезни, а также методы их лечения. Авось, что-нибудь и удастся подобрать подходящее под симптомы Афганича.

Так они и поступили: взяли из связки необходимый ключ, вскрыли медкомнату и нашли нужный том «Справочника военного фельдшера». Какие только напасти там не были описаны! Опасности, оказывается, подстерегают нас в каждый миг нашей повседневной деятельности. Но, с интересом пролистав весь раздел «заболевания мочеполовой системы» от А до Я, Афганич не обнаружил ни единой болезни, в которой симптомы совпадали бы полностью с его переживаниями.

Так, по мелочам кое-где совпадало, но, чтобы полностью – такого не было.

Похоже, он подхватил какое-то неизвестное науке заболевание. Оптимистичное замечание Сорокина, что теперь Афганич прославится, про него, как про первого носителя нового вируса, напишут в медицинских газетах, а возможно, покажут даже по телевизору в программе «Здоровье», прапорщика ввергло в полное уныние.

В унынии Шура приплелся домой. Дальше был нелегкий разговор с женой, слезы, упреки, раскаяние и клятвы. На следующее утро чета Афганичей направилась в местный КВД к соответствующему специалисту.

Вытерпев несколько малоприятных процедур и анализов, Афганич приготовился выслушать свой приговор. Доктор долго осматривал больного, выспрашивал с интересом подробности, изучал результаты анализов, и наконец, резюмировал: - Так что, голубчик, Ваша болезнь с половой жизнью никак не связана. Это Вы, голубчик, себе застудили в поезде. Курили, наверно, сидя на унитазе, а там снизу поддувает. Вот и продуло Ваше хозяйство. Но ничего, через день-два пройдет. Вы, голубчик, витаминчики попринимайте…

С одной стороны, Шура был очень рад.

А с другой стороны, нелепо как-то все получилось…

ПРАПОРЩИК И ЗАМПОЛИТ

Я уже говорил, что прапорщик Афганич не любил замполита.

Вообще, замполита не любил никто (кроме его жены, разумеется) и я здесь упоминаю о том, что прапорщик Афганич не любил замполита, с единственной целью - подчеркнуть, что уж если даже добрейший Шура не любил замполита, то дело у того было уж совсем швах.

Стоит сделать небольшое отступление и поговорить о замполитах в целом, как о социально-психическом явлении в истории нашей великой страны.

Кто же это такие – замполиты, и почему их окружала народная нелюбовь? По официальной версии, замполиты (заместители командира по политической части) являлись наследниками комиссаров времен гражданской войны. А комиссары в ту пору (начало восьмидесятых) пользовались репутацией людей беззаветно (и бескорыстно!) преданных делу революции. Помните, у Окуджавы: «…и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной…»? Это уже в перестройку нам «раскрыли глаза» на все моменты жизни страны, считавшиеся ранее достойными и славными, а тогда мы простодушно считали, что красные были героями, а белые были обречены Историей.

Но, при всем народном уважении к былым комиссарам, привить любовь к их наследникам-замполитам не удавалось никак. И в памяти почему-то при слове «замполит» возникает лицо либо глупое, либо очень глупое, что еще более отягчается горящей в глазах решимостью устроить жизнь согласно указаний, чего бы это ни стоило.

Парадокс заключается в том, что замполиты не рождались таковыми, первый период своей жизни они казались внешне нормальными людьми. Я заявляю это ответственно, потому что у нас в дивизионе проходили стажировку выпускники Гореловского политучилища, завтрашние замполиты. Вполне нормальные ребята, начитанные, мыслящие, с хорошей реакцией. Куда же это все потом девается, после нескольких месяцев службы? Откуда берется оловянный взгляд фанатика, «линейное» мышление и неизбывное понятие, что, чем хуже служится Советскому солдату или офицеру, тем сильнее он ненавидит американский империализм и его прихвостней? Не понимаю…

Допускаю при этом, что кому-то из читателей в его службе встречался замполит «с человеческим лицом». Значит, повезло. Но основная тенденция того времени – замполитов не любил никто, даже прапорщик Афганич.

И вот наш замполит напросился с Афганичем на рыбалку. А дело в том, что Афганич родом с западного побережья Чудского озера, из «русских эстонцев» (есть и такая категория жителей Земли). На Чудском у него жили родственники-рыбари, была лодка, известны были рыбные места в тамошних плавнях. Короче говоря, Шура был рыбак с детства и охотно приглашал своих сослуживцев поучаствовать в рыбалке.

Способ рыбалки, при этом, отличался от традиционной удочки или спиннинга кардинально. Брались два отрезка хорошего армейского кабеля, подсоединялись к проходящей по берегу линии электропередач (не являясь специалистом в этом методе, не берусь судить о напряжении сети и других технических аспектах. Могу сказать в свое оправдание, что сам я в подобной рыбалке никогда не участвовал. Как, впрочем, и в любой другой. И настоятельно не рекомендую использовать описанный способ на практике). Один из рыбаков опускал концы кабелей в озеро, следил несколько секунд, как кипит вода под действием электрического тока, затем вынимал кабель, и в дело вступал второй рыбак (а также третий, если их было трое). Второй (третий) номер спрыгивал с лодки в воду (в плавнях Чудского озера глубина по пояс довольно далеко от берега) и большим сачком черпал оглушенную током рыбу в лодку.

Излишне подчеркивать, что спиртное при этом участниками рыбалки использовалось безлимитно.

Так вот, замполит с Шурой на замполитовском «Москвиче» прибыли на место, выпили, подготовили оборудование, выпили, залезли в лодку, выпили, отошли от берега, выпили, бросили кабель в воду, выпили, вытащили кабель из воды, выпили.

И после этого замполит полез в озеро доставать оглушенную плотву и окуней. Воды было по пояс, не больше, всплывшей рыбы было много, замполит увлекся, а Шура, заметив это, решил приложиться к бутылке еще раз, и не углядел, как кабель соскользнул в воду. Оторвался от бутылки он, только услышав странные звуки со стороны рыбособирателя. И увидел при этом не менее странную картину: замполит стоял по пояс в воде, корчил рожи и издавал (ртом) нечленораздельные звуки, а сачок в его руках описывал фигуры Лиссажу (если кто не помнит ВУЗовский курс физики, это замысловатые циклические кривые на экране осциллографа. Господи, да знает ли кто-нибудь сегодня, что такое осциллограф?).

Афганич про осциллограф знал, но фигуры, звуки и рожи его поразили до состояния столбняка, а столбняк перешел скоро в основное Шурино состояние – радостный смех. Шура смеялся, сломавшись пополам и не в силах выдернуть кабель из воды, а замполит стоял в воде по пояс, корчил рожи и пытался дать указание прапорщику о настоятельной необходимости скорейшего вытаскивания кабеля. Но не получалось указание у замполита, и от этого Шуре становилось еще смешней. Возможно, он от смеха свалился бы тоже в воду, к замполиту, и все бы закончилось трагически, но амплуа Афганича по жизни было не трагик, а комик. Он выдернул в конце концов кабель, втащил обессилевшего замполита в лодку, собрал остатки рыбы, и только после этого допил бутылку.

И замполиту, конечно, влил спирт сквозь сомкнутые зубы. Хоть и не любил прапорщик замполита, но не настолько, чтобы не дать выпить в такой ситуации.

В дивизионе, узнав про этот случай, все радовались, как дети.

Нет, не любили у нас замполитов.

СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ

Нельзя быть в жизни только комиком, как я утверждал в предыдущей главе. Хочешь - не хочешь, но жизнь не пьеса, и иногда даже комику приходится плакать настоящими слезами. Эта глава грустная, и, если вы не любите грустные истории, вам лучше ее не читать.

В один из вечеров начала июня 1983 года я сменился с дежурства по части. Менял мою батарею Афганич со своим взводом управления. Погоду того вечера я запомнил навсегда – ветер от Кохтла-Ярве нес пыль с завода азотных удобрений, она скрипела на зубах, и весь воздух был какой-то кислый, нездоровый. Ветер выл в маскировке пусковых, в антеннах и проводах. Я готовил ужин в общежитии, было уже около девяти часов вечера. Вдруг в квартиру вошел бледный Афганич. Я начал было предлагать ему жареной картошки, но он оборвал меня на полуслове: «Труба, Юрик, Бахрамов застрелился…»

Помню, что не сразу осознал всю серьезность его слов. Как застрелился, почему застрелился? Сержант Азиз Бахрамов, красивый, умный и честный азербайджанский парень, пользовавшийся авторитетом не только у земляков, но и у русско-белорусской «элиты» наших бойцов – и застрелился? Но я же с ним разговаривал два часа назад – он просил отпечатать фотографии, чтобы отослать домой! И вдруг – застрелился…

Все офицеры и прапорщики собрались в дивизионе. Начштаба доложил известные обстоятельства – начкар сержант Бахрамов обнаружен в помещении караулки мертвым, с пулевым ранением в области сердца. Правый сапог и носок с ноги сняты, карабин, взятый из пирамиды, валяется рядом, видимо, нажал на курок пальцем ноги. На столике начкара найдена невнятная записка, написанная рукой Бахрамова по-русски: хотел вернуться домой победителем, но не смог преодолеть себя, простите…

Было далее недолгое следствие, многочисленные комиссии, приезжали родственники Азиза Бахрамова, забрали тело сержанта в Баку, там похоронили. Они же и объяснили основные мотивы его самоубийства. Как они рассказали, Азиз был сыном видного в Азербайджане человека, не то министра, не то члена ЦК. Азиз отлично закончил школу, поступил в Бакинский Нефтехим, но там столкнулся с какой-то несправедливостью – не то с него запросили взятку за хорошую оценку, не то предложили написать донос на товарища, но Азиз решил бороться за правду. И проиграл, как тогда случалось (да и теперь не редкость). Отец предлагал отмазать от армии, но Азиз рассудил с юношеским максимализмом – все должно быть по справедливости: пойду в армию, стану сержантом, вступлю в партию, а когда вернусь в Баку, разберусь со всякой местной сволочью. И план его осуществлялся вполне. Уже и с замполитом был решен вопрос о его приеме в кандидаты в члены КПСС, и на старшину роты другого кандидата не было. Но на майские он получил письмо из дома с известием о замужестве его девушки. Кто служил, тот знает, что это значит. Парень сорвался - с другим сержантом свалили в самоволку, выпили, притащили в дивизион девиц легкого поведения, да еще и расположились с ними прямо на «боевом посту», в кабине связи (связь бывает разная). Их там застукал капитан Курышев (добрейший человек, если бы он знал, к чему это в конце концов приведет!). Девиц забрала милиция, командир перед строем орал про предательство и американских шпионов в юбках, вопрос о членстве в партии отпал до конца службы. Парень переживал, хотя и не подавал виду. А тут заступил в караул, ветер воет, на зубах азотная пыль, в кармане письмо от бывшей невесты. А карабин поблескивает вороненым стволом в пирамиде…

Я и сейчас считаю, что ответственен за смерть Азиза. Я же с ним разговаривал всего за два часа до самоубийства! Я должен был увидеть, что что-то не так. Ведь достаточно было одной фразы, может быть, одного слова, чтобы хороший юный человек остался жить. А я не почувствовал, не понял его состояния…

Вообще-то, если вы помните, это повесть про прапорщика Афганича. И Афганич здесь фигурирует не в своей обычной роли балагура и выпивохи, а в качестве «гонца Беды».

И, может быть, именно в тот момент я увидел в Шуре Афганиче совсем другое, отличное от виденного ранее.

Я увидел бледного, испуганного человека, испуганного не за свою дальнейшую судьбу (какое может быть ухудшение, если ты и так армейский прапорщик?), а потрясенного бессмысленной смертью товарища. Как-то сразу проявилась и его (да и не только его), Афганича, неустроенность, неприкаянность, ненужность, и подсознательно именно этим он был потрясен, славный мой прапорщик.

Нет, Шура не бросил пить (даже, кажется, добавил в этом деле), не поступил в ВУЗ и в студию бальных танцев.

Он продолжал служить.

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Через пару лет после увольнения в запас, в середине лета, мы возвращались с дачи втроем, я, моя мама и Леша. Народу в электричке было много, мама сидела, мы с Лешей стояли в проходе. Где-то перед Ижорами электричка остановилась. Пару раз еще дернулась, а потом замерла окончательно. Стало душно, нервно и неуютно. Естественно, никаких объявлений – сколько стоим, в чем причина – не было. Ждите, уважаемые товарищи.

Леше было уже лет 8-9, тот возраст, когда постоять спокойно десять минут кажется невозможным подвигом. Надо было как-то отвлечь ребенка. Я рассказал пару анекдотов, а потом перешел на армейские байки, в том числе некоторые истории про прапорщика Афганича (разумеется, наиболее приличные). Их хватило минут на сорок, как раз до того момента, как электричка тронулась дальше. Боюсь показаться нескромным, но, кажется, Леше не было скучно в это время.

Истории Леше понравились, я их пересказывал после неоднократно, добавлял новые подробности, пояснения (значительную часть рассказанных тогда приключений Афганича я уже забыл. Ну, хоть это успел записать).

Вскоре после этого мы поехали на несколько дней на машине в Эстонию, на Чудское озеро. Я помнил еще свою службу, всех своих сослуживцев, поддерживал с ними связь и не мог не воспользоваться случаем встретиться с ними. Мы с Лешей сели в машину и покатили в бывший мой дивизион. Когда приехали, то узнали, что основная часть офицеров, с которыми я служил, находится на полигоне, а есть из знакомых только прапорщик Афганич, вечный дежурный по дивизиону.

Шура вышел к нам на КПП, улыбаясь своей самой радостной улыбкой, поздоровались, поспрашивали друг друга «ну, как ты?». Все это время я чувствовал, что Леша, затаив дыхание, ждет от Афганича какой-то хохмы. Но, кроме идеоматических выражений и редких значащих слов, Афганич не произнес ничего интересного. Мы распрощались и уехали.

Леша был разочарован. Он ожидал встретить, по меньшей мере, Луи де-Фюнеса в роли забавного вояки, а увидел помятого служаку, не слишком бравого, не слишком смешного. Кажется, Леша предположил, что все рассказанные об Афганиче истории придуманы мной самим. Но, ей-Богу, это не так.

Что случилось дальше?

Еще через пару лет прапорщик Афганич был вместе с моим комбатом переведен из Эстонии в другой дивизион, потом грянула перестройка, развал Союза. Эстонскую квартиру вместе с пропиской и гражданством Афганич потерял, и где он сейчас, нашел ли свое место в новой России, я не знаю. Но очень хотел бы, чтобы ему было, по крайней мере, тепло и сытно. Уж очень добрый человек.

Только замполита не любил.