Уже 30 лет я живу в Москве. Здесь родился мой муж, выросли дети, тут я училась, всю жизнь работала. Но на свет появилась в другом месте — в Черновцах, на западной границе Советского Союза. Когда отец вышел в отставку, мы вернулись на его родину — в Белокаменмую. Меня всегда поражало, что жители столицы в большинстве своем не слышали о существовании города моего детства или же считали его захолустьем. На самом деле это областной центр Украины, большой культурный город. А в старые времена — богатейший форпост, через который с запада на восток пролегали важные торговые пути. Долгое время город жил за счет огромных таможенных сборов, позволявших развивать культуру на уровне состоятельных западных и соседей. Недаром именно в Чернонвцах духовенство решило устроить резиденцию митрополитов. За свою большую жизнь я объездила много стран. И теперь могу с уверенностью сказать, что этот архитектурный ансамбль — один из величайших памятников зодчества. Расположенные полукольцом здания скрывают внутренние дворики с диковинными, специально завезенными сюда растениями, каменными гротами, декоративными озерами, беседками, увитыми плющом
и диким виноградом. Покатые крыши зданий искрятся цветной черепичной мозаикой, повторяющей яркие и живые орнаменты природы этого края... Внутри зданий залы: гранатовый, малахитовый, янтарный. Не многие известные на весь мир королевские дворцы могут похвастаться такой красотой и богатством.
Улицы старого города, вымощенные сверкающим, отполированным за многие годы булыжником, подчеркивают красоту и изысканность зданий. Дома не перепутаешь: каждый
— произведение искусства. Есть, например, дом, сделанный в виде носа огромного океанского лайнера. Сама его форма, балконы и окна — все напоминает палубные надстройки и ограждения на корабле. Он разрезает проспект на два рукава, которые спускаются вниз (город стоит на холмах, ведь это предгорье Карпат) к бурной горной речке Прут. Другие здания, украшенные львами, барельефами, колоннами, мозаикой, очаровывают былой роскошью древнего города, где смешались все стили зодчества. В общем, о волшебной красоте Черновцов можно рассказывать бесконечно.
Но я расскажу о магии этого удивительного места. Самое таинственное происшествие в моей жизни связано именно с этим городком... Когда я была маленькой, по воскресеньям папа водил меня гулять.
Обычно он спрашивал: «Куда пойдем сегодня?» И я всегда отвечала одно и то же: «На кладбище!» Нет нет, у меня с психикой, как и у папы, все в порядке.
Да и выбор у нас был. Прекрасные парки, аттракционы, кинотеатры — всего хватало в городе. Но с красотой нашего кладбища ничто не могло сравниться. На самом деле их было три — новое, еврейское и христианское.
Первое — как и все в таком роде: убогие холмики под покосившимися крестами из сваренных металлических труб, рядом бетонные плиты и кое-где редкие бездушные мраморные монолиты памятников. Еврейское у нас, у детей, вызывало страх: ни травинки, ни кустика, почти без дорожек, кругом одинаковые камни с вычерченными на них шестиконечными звездами и скрещенными ладонями над буквами. непонятного алфавита. Казалось, из-за отсутствия места кто-то невероятным усилием воли все сдвигает и сдвигает надгробные камни, освобождая очередной клочок земли для нового постояльца. Могилы будто сдавливают друг друга, наезжают одна на другую. Словом, довольно мрачная картина. Хотя, с другой стороны, это ведь замечательно, что религия запрещает тревожить прах покоящихся тут в ожидании суда Божия. Многим захоронениям сотни лет, но их не уничтожают, не перепродают, выбрасывая останки прежних владельцев. Нет, только теснят, без конца освобождая место за местом. Конечно, детьми мы этого не понимали и боялись даже приближаться к этому месту. Старый христианский погост, где с конца первой половины ХХ века никого не хоронили, вызывал у нас неподдельный восторг и изумление. Мы знали: в Ленинграде есть Эрмитаж, в Москве — Третьяковская галерея, а у нас — кладбище. Там все было необычно. Море зелени — плакучие ивы, диковинные деревья, кустарники роз и каких-то крупных белых цветов, похожих на лилии, хрустящая под ногами мелкая галька на дорожках, стрекот кузнечиков, а над всем этим — поющая тишина...
И памятники здесь — не бездушные плиты, а история, характеры, судьбы. Ни один не повторял другой! Все оттенки мрамора, цветные мозаичные витражи в медном обрамлении, закрывающие небольшие ниши с горящими в них свечами, фрески с библейскими сюжетами и жизнеописаниями усопших... Распростершие над могилой свои крылья ангелы; стоящие в скорбных позах херувимы; каменные складки ткани и каменные цветы, брошенные на мрамор плит... Христос, протягивающий ладони, готовый принять душу усопшего... Скала, за которую зацепился каменный якорь с обрывком цепи...
Все дышало памятью, любовью и... жизнью. С каждым памятником была связана своя человеческая история любви, трагедии, смерти, которая не позволяла предать забвению имена людей, последним пристанищем которых стала эта святая земля.
Мой отец с интересом относился ко всем легендам, витающим над кладбищем. И для меня не было большей радости, чем гулять с ним по шуршащим дорожкам и слушать его тихий голос, рассказывающий о судьбах покоящихся здесь людей. Это были уроки истории, жизни и нравственности. Но ни одна прогулка не обходилась без того, чтобы мы не посетили два памятника. Первый — пятиметровой высоты крест из черного мрамора с распятым на нем белокаменным Христом. Фигуру Иисуса создал великий мастер. Каждая клеточка тела, сведенные мышцы, натянутые жилы — все как у живого, и все говорило о его боли, но лицо оставалось кротким, безмятежным и светящимся неземной добротой.
Сюда в пасхальные дни приходили многие жители города. Приносили куличи и крашеные яйца, писанки. Здесь их раздавали калекам, нищим, старикам и бедным людям. У подножия креста оставляли деньги, продукты, вещи. А потом шли в часовню, где не было икон, а был лишь каменный крест, затянутый паутиной и усыпанный принесенной еще осенью пожухлой листвой. Люди наводили порядок и зажигали свечи... Тогда почти никто, кроме старушек, не умел толком молиться. Да мы и не молились, а просто склонялись перед распятием, зажигали свечу и молчали, думая каждый о своем.
А из часовни мы с отцом всегда шли к Скорбящей. Так называл этот памятник весь город. Так звали его и мы. На сужающемся кверху четырехгранном, уходящем на три метра ввысь гранитном столбе на полутораметровой высоте — белое мраморное лицо немолодого мужчины, рельефно выступающее из черноты камня. Благородные черты, аккуратно уложенные волосы, небольшая бородка, усы, воротникстойка, с завязанным под ним постаринному галстуком. Ниже — золотые бук киста на латыни: профессор, различных академий, польская фамилия, даты. А у подножия — женская фигура.
Я полюбила ее с первого взгляда. Юная женщина красоты непередаваемой. Плащнакидка, складками спадающая с плеч к ступням ног... Чудесные волосы, изящными локонами ложащиеся на плечи... Она опустила голову, закрыла глаза и бессильно уронила точеные руки — это жена усопшего. Народная молва рассказывала о великой любви супругов, успевших прожить вместе всего один год. Он заболел чахоткой и умер. Она отказалась от всех радостей жизни и добровольно обрекла себя на вечное одиночество..
Статуя выполнена из цельного белого мрамора, но так искусно обработанного мастером, что создается ощущение двух разных материалов. Одежда женщины выглядит серой и шероховатой — прямо настоящая ткань. А вот лицо и руки! Молочной белизны с легкой прозрачностью, внутри которой просвечиваются розовые тона. Когда солнце падает на ее лик, кажется, что под прозрачной кожей пульсирует кровь. Глаза опущены вниз, хотя обычно они воздеты к небу в мольбе за усопшего. Она не молится. Она скорбит. Отрешенная от всего земного, внутренним взглядом она все еще видит дорогого ей человека... Приезжая на свою малую родину, я всегда навещала Скорбящую. А если была не одна, то приводила к ней близких и друзей. Однажды — это было зимой — я оказалась в Черновцах с двумя товарищами по - работе. Мы были тут проездом и на - следующий день собирались уезжать. Наслушавшись моих рассказов, они потребовали экскурсию по городу и, конечно же, на кладбище. С самого утра я без устали водила их по Черновцам, с гордостью показывая одну за другой достопримечательности. И только часам к четырем дня мы, переполненные впечатлениями, добрались до кладбища. А в такое время года в этих краях уже начинает смеркаться. Но кое-где на аллеях горели фонари, и лежащий белым покрывалом сверкающий снег, отражая их, создавал иллюзию дня. Пройдя по расчищенной дорожке, постояв у величественного распятия, мы свернули на заснеженную и неосвещенную боковую тропинку, ведущую к Скорбящей. По счастью, вблизи этого памятника горел одинокий фонарь, и вего свете закутавший статую снег мерцал как мириадами бриллиантов. Мистическое состояние, охватившее нас, вполне объяснимо: сияющий круг, в котором мы стояли, казалось, был очерчен четкой линией, за которой притаилась и замерла черная кладбищенская ночь... Мои друзья сняли перчатки и стали ими отряхивать снег со статуи. Показался серый камень, затем прозрачное бело-розовое лицо, изящные руки. Я вдруг подумала: «Ей, должно быть, холодно! — и тут же сама себя одернула: — Не сходи с ума!..»
Вокруг ног Скорбящей лежало белое покрывало, и узкая точеная ступня, чуть выступающая из-под серой монашеской рясы, розовела на снегу. И снова мелькнула странная мысль: «Она же босиком!» У меня сжалось сердце, и ноги — мои собственные — заледенели. Наверное, что-то подобное пронеслось в голове моего друга, который убирал остатки снега со складок ее покрывала. Он вдруг снял с себя дубленку, накинул на плечи Скорбящей и нежно провел ладонью по ее руке. Тут он побледнел и воскликнул: «Она теплая!» У меня подкосились ноги, а второй наш товарищ прошептал дрожащими губами: «Перестань выдумывать! Не смешно!» Я стянула перчатку и тоже коснулась статуи: клянусь, она была почти горячей! «Ребята, не сходите с ума!» — скривился наш скептик. Он решительно подошел к неподвижной Скорбящей и сдернул дубленку своего друга с каменной фигуры. «Одевайся, паяц!» Тот безропотно оделся. Мы сделали несколько шагов к выходу и оглянулись, чтобы еще раз взглянуть на прекрасную статую. Освещенная фонарем, она стояла среди черноты кладбища и смотрела на нас. Да-да, смотрела! Всегда опущенная голова была поднята, веки открыты и под ними сияли живые глаза. А еще... Вы не поверите, но безжизненно опущенные до этого руки были прижаты к груди — как бы в знак прощания...
Я не помню, как мы оказались за оградой на освещенной улице, не помнят этого и мои друзья. Но когда мы, придя в себя, выпив по стопке коньяка в первом попавшемся кафе, стали делиться впечатлениями, оказалось — все видели одно и то же. Это нам не померещилось! Ведь не бывает галлюцинаций натроих, правда? Это была моя последняя встреча со Скорбящей. Теперь мы с ней живем в разных государствах.