«Все мы выросли из «Шинели» Гоголя», - классический афоризм, мем своей эпохи, претендующий на вхождение в безусловный топ идиом, описывающих русский культурный код, национальную идею культуры всего многонационального народа с его многовековой историей и многолетним школьным образованием. При этом на лицо все элементы культовости и легендарности: в оборот введено французом, описывающим анекдоты русских окололитературных салонов, фраза якобы произнесена одним из столпов «предмета», но по итогу вообще неизвестно кем, когда и почему, и был ли мальчик.
А когда вспоминается эта цитата современником нашим сейчас, когда выскакивает она из сознания как рудимент каких-то детских воспоминаний, то лучше и не вдумываться, потому что почти гарантированно заведёт в беспросветный тупик. Добавим еще наш заголовок, обещавший встречу с концептуальным панком, да еще под овации, предназначенные старательно забываемому классику литературы Максиму Горькому, или наоборот, и зевота рвёт истеричным криком склонного к психопатии невротичного читателя, нормального обитателя сети. О-о, ну это же очень просто, я сейчас всё расскажу. Но как присказку, как разминку, для начала раскидаю про «Шинель», кто здесь «Мы», а кто «все».
Кто здесь самый главный «Мы»
Ну, а как же вы думали, завести речь про панк, хотя бы и концептуальный, и обойтись без упоминания антиутопий? Да уж, Замятин то, вроде бы, Гоголю вообще никто и даже не прохожий. Но, кстати говоря, есть в антиутопиях одна характерная общая черта: главный герой по итогу, по факту, оказывается искренне счастлив. Его колют препаратами, грызут крысами, бьют ногами, и всё для счастья, и это срабатывает. И, простите за поминание, у Оруэла - в финале слёзы умиления текут, да даже и комбриг Рубашов, если память на имена не изменяет опять, перестаёт мучиться зубовным скрежетом и обретает душевный покой. Правда, вот сюда не очень влазит «Новый дивный мир», зато идеально встраивается в вайб коллоборации антиутопических амбассадоров Родион Раскольников.
То ли дело Акакий Акакиевич, человек аскетичный, живущий установившимся порядком, полностью увлеченный своим делом, за которое еще и жалованье в конторе получает. Можно сказать, натуральное счастье, хоть конфуцианское, хоть других традиционных школ. Но здесь случается оказия с шинелью. Беда, натурально, случается. Но беда – потом, а до этого, когда шинель удалось сшить, да в пору подошла, и укрыла героя приобняла за плечи, то вот ведь и было же натуральное счастье. Но счастье кончилось, и Акакий Акакиевич воплощается в мятежный дух возмездия, и получает не счастье, но волю. Это вам не «Мы».
Теперь же предлагаю включить механизм для «игры в бисер», перемешать в кучу времена и образы, приправленные связующими ингредиентами мифов и легенд. И вот я уже вижу прохудившуюся заношенную шинель, накинутую на плечи некоего будущего культового персонажа, бродящего по улицам Омска. И всплывает шинель на сгорбленной фигурке в лого доморощенной студии-звукозаписи, самого именитого DIY-лейбла СССР и РФ. Утверждается, что это пальтишко маленькой узницы концлагеря, идущей на смерть к газовой печи, и даже фото оригинала известно, но разве не видится в этой согбенной фигурке Акакий Акакиевич? А? И-и, кто?
Въедливый каллиграф эклектичных коллажей, доведенных до рыночной ценности на оформлении пластинок, но начинавшихся в советских учреждениях. Педант записи, обрушивший свою дотошность на выверенность динамических диапазонов, зафиксированных на километрах магнитной плёнки, где исправлял досадные помарки и стилистические промахи корявого официоза, неспособного нормально составить документ эпохи (песню).
Сведённый с ума чудовищной слепотой и мертвенностью системы, с которой, казалось, готов был взаимодействовать ради великого искусства «документооборота», от которой ждал монументального величия, а столкнулся с глупостью и лживостью монументального же масштаба. Умер тихий очкарик Акакий Акакиевич в сумасшедшем бреду и горячке, и выбежал на пустыри и просторы северных широт безумный и лихой призрак Летов. Мстить и за свою шинель, и за шинель того парня. Бери, говорит, шинель, ай-да по домам.
Но основы концептуализма отечественного панка, исследуемого как культурный феномен и социо-культурный артефакт, ввёл в параграфы действительности не разъярённый каллиграф из Омска, а, скорее, московские алкоголики и ленинградские балбесы. И выросли они не из «Шинели».
И прежде чем перейти далее, необходимо сделать обязательную и спорную ремарку. При всей концептуальности и законченности каждого творения Летова альбомного формата, под концептуальным панком всё же предлагается понимать авангардистские потоковые произведения на стыке джаза, психоделии и нойза, образ лирического героя которых пропитан токсичными потовыми выделениями многодневного запоя. И не надо придираться к джазу, а что ж делать, если вся песня как непонятный септ в немыслимой дисгармонии фри-импровизации. Глумление и алкоголизм, объяснённые единым эстетическим замыслом – это ж и есть концептуализм. Хотя по прочтении известного манифеста «Концептуализм внутри» выводы могут быть и другие, ну так и Акакий Летов не на каждом перекрёстке появляется.
Достоевский писал о совсем другом
Однако же крылатое про «Шинель» всё же приписывают Достоевскому, а чтобы не заблудиться в путанице фактуры и нестыковок, послуживших почвой для литературоведческого расследования, то многие и продолжают считать, что это Фёдор Михайлович, уже, будучи уставшим от себя мэтром, обронил такое о русской литературе. И даже имеет место спор об интерпретациях: с одной стороны, мол, Гоголь это наше всё, по его мнению, с другой – маловата кольчужка, а потому скинули мы ту шинельку, выросли мы из неё.
Достоевского вообще почти полностью заслонили интерпретациями, исключительно правильными и бесспорными, торопливо вбиваемыми уже со школы, чтобы не дай божи не увидел кто в строках классика сплошной экстремизм по отношению не просто к власти и сложившемуся общественному устройству, а вот к этому мироустройству и самим представлениям людей о себе, и о том, что такое хорошо и плохо, и зачем человек живёт на земле.
Перво-наперво, вытравили из восприятия этого литературно-философского наследия насквозь религиозное мировосприятие автора, я бы сказал, радикально-религиозное. И вот уже начинаются рассуждения о сплошных акцентуациях, на которых концентрируется Достоевский, мол, на страницах его исключительно крайние проявления отклонений, самых диких язв и дикостей. А это не так. На страницах его – обыденное банальное зло, которое составляет суть вот этого современного ему, да и нам, мира. Про акцентуации он ни слова. Если же говорить о детективной составляющей, то Достоевский пишет не про маньяков или каких-то изощренных преступников, а про скучную ежедневную «бытовуху», абсолютно обычную и привычную. Нет у него маньяков, исключительно самые обычные люди в самых обычных ситуациях.
И со школьной скамьи вдалбливают: Раскольников сошел с ума на почве то ли голода, то ли еще чего, и решился на вот этот вот безумие – убийство. Да нет же. Голод, нищета, пьянство, совращение малолетних на набережной Фонтанки, проституция как нужда, и замкнутый круг существования. В этом всём обнищавший студент, решивший убить процентщицу – абсолютная банальность и обыденность. Убил. Ну, дальше его либо самого где-то лихие люди за перстенёк прирежут, либо на каторгу он пойдёт. И окончательно в этот замкнутый круг.
И вот только здесь происходит удивительное и непредвиденное – покаяние и христианское прозрение. Хотя как раз для религиозного радикала Достоевского это абсолютно обычный, само собой разумеющийся, но и назидательный поворот сюжета – единственный выход из замкнутого круга этого адова дна лежит через религиозный подвиг.
Конечно, и происходящее в «Братьях Карамазовых» история достаточно обыденная, и персонажи совершают типичные для людей поступки, и даже говорят обычные фразы, даже включая рассуждения на тему «Великого Инквизитора». Мало того, персонажи «Бесов» - банальны, и не о революционерах-сатанистах речь там идёт, а об обычных людях, представителях своих классов и своего времени. И даже преступления, описанные там, нет в них ничего необычного. Тем более для религиозного радикала Достоевского весь этот мир – адово дно, а поэтому и удивляться проявлениям зла нечего, они везде на каждом шагу, и бесы везде.
Собственно уже обрисована картинка, где можно заорать восторженно, что весь русский панк вышел из Достоевского, вон и Летов не даст соврать, тем более уж и помер. Но – нет, всё еще не про то, хотя и очень рядом. И сделать осталось один шаг.
А куда попадёт после каторги Раскольников? Он с верой христовой, он с Сонечкой, любовью и сподвижницей, но куда в этом мире дорога его лежит? Что ждёт? А Митя Карамазов, да и Алексей? И обитатели «Бесов», особенно не учини автор ближе к финалу безумный спасительный геноцид персонажам? Вот теперь самое время обратиться к Горькому.
Человек – это звучит на дне
Горький еще более чем Достоевский искажён интерпретациями. Сначала был искажён, потому что революция победила и всё это горьковское, кажется, осталось в тёмном дореволюционном прошлом. Зачем тогда копаться в этой клоаке человеку победившего социализма, пусть специальные исторические люди этим занимаются. А мы оставим драматургию «На дне», а это всё же театр, в театре можно и про Эдипа в деталях. Введём в обязательную программу «Мать», потому что про борьбу, в которой по факту одержана победа. Остальное – для собрания сочинений. Так было в СССР. Но тёмное дореволюционное прошлое стало настоящим.
Было то предчувствие неизбежности, или прямой переход общества и государства к мещанской буржуазной психологии, где тяга к стабильности диалектически сопряжена с бесконечной резнёй конкурентной среды? Неважно, горьковские персонажи вдруг начали мелькать в культурном пространстве всё чаще, и уж тем более в субкультурном. Это был поздний СССР.
Безусловно, Горький был где-то на подкорке у всех, собственно, как и Достоевский. Только откуда советскому школьнику, да и в принципе советскому гражданину, понимать что-то про религиозный радикализм, который подразумевал чудо религиозного подвига, дающего выход из замкнутого круга адова дна? Раскольников прямиком на небо уходил, ну или в условный скит, который стоит под силовым полем защиты, потому что таков религиозный радикализм и вера в подвиг.
У Горького такого чудесного выхода не предполагалось. Ушедший в революционную борьбу Павел иллюзий не строил – впереди тюрьма, каторга, и так по кругу до смерти. Но откуда было знать советским школьникам, что снова наступит ситуация, где подвиг не подразумевает победы? Что «На дне» может быть единственной реальностью без исхода. Что люди могут быть «бывшими» волею обстоятельств, да и просто потому что они лишние, не вписались в рынок, и предполагаемый максимум в конкурентной рыночной среде – это урабатываться до смерти, но сколько не работай, твой предел – купить штаны и ботинки, переехать с нар копеечной ночлежки на узкую койку в комнате под лестницей, где так удобно размышлять о петельке под топор, пока снова не скатился на нары.
Они еще не знали, что если ты включился в конкурентную гонку, то ты обречён оценивать людей по достатку и успешности, и видеть в каждом конкурента. Они еще не могли полностью осознать того, о чём им говорил Горький: лучше – не значит богаче и комфортней (такое понимание уже приобретало явно маргинальный инфантильный характер, хотя дидактически озвучивалось везде), и слово «человек» звучит прекрасно и гордо на дне, особенно на дне, и, может быть, только на дне (а вот этого вообще еще не понимали люди позднего совка). Потому что вход на верхние этажи далеко не для всех, но и те, кто там есть, платят цену.
Официальные лозунги всё более расходились с реальностью, наливаясь невыносимой пустотой. Общество погружалось в конкурентную гонку мещанства. И те, кого назовут первыми советскими панками, уже отказывались от участия в этой гонке, заявляя, что они лучше будут бездельниками и маргиналами. Дурачество ленинградцев не приобрело концептуальных форм относительно аудио-панка, хотя романтизация маргинальности и присутствовала в зачаточных формах. А вот москвичи стали доводить маргинальность до концептуальных форм. Здесь, конечно, и «Москва-Петушки» роль сыграла, присутствием или отсутствием.
Но в 80-е весь концептуализм в панке, то, что им называют – это всё еще не более, чем глумление и высмеивание с алкоголем в нагрузку. Отказ от участия в конкурентной гонке, навязываемой обществом, однако же стремление к выстраиванию своей субкультуры, контркультуры, которая суть повтор и имитация официально существующей, но только своя, и в ней уже наперегонки. То есть просто несогласие с критериями отбора и местом проведения соревнований. Хитрый прищур: мы круче, чем вы и они, наше «мы» против вашего «мы».
Но там, на настоящем дне - про другую систему ценностей, про другое место, и про то, что не в крутости и месте дело, а в том, что человек живёт для лучшего, и надо вообще иначе, без всяких гоночных забегов по кругу арены. Однако это не стало общим пониманием, так что натурального концептуального образа дна в советском панке так и не появилось. Летов, обращаясь к наследию Горького, очень пафосно и яростно орал, что «Человек – это звучит гордо», орал качественно, убедительно, как орёт пуп земли и мессия, голос поколения или хотя бы части его.
Но у Горького это говорит карточный шулер и алкоголик Сатин, говорит в ночлежке за пьяной беседой с шулером и алкоголиком Бароном. И говорит в то время, когда там рядом вешается Актёр, поверивший было в избавление и возможность начать новую жизнь, вернее, вернуться к той, старой, которая была до ночлежки и алкоголизма, в которой были сцена, поэзия и аплодисменты. Впрочем, карты и алкоголь обычные атрибуты из описаний жизни «высшего света» феодальной России 19 века, плюс у каждого персонажа дна есть прошлое, но это другая раскладка для игры в бисер.
Так что концептуального панка, как завершённого и самодостаточного образа осознанной маргинализации, полного отрицания внешней среды и системы ценностей, применяемой к смыслам существования и бытия, в СССР не случилось. Говоря марксистскими терминами, в советском концептуальном панке или маргинал-роке отрицалась надстройка, но не базис. Собственно поэтому при смене курса так быстро весь советский рок выродился в клубно-кабацкую фоновую тарабарщину и каверщину, редкие исключения лишь подтверждают унылый итог. Примерно это положение дел зафиксировано в «Я не верю в анархию», потому что каждый хочет быть фюрером, а уж в каком и чьём рейхе – это детали.
Безусловно, речь идёт только о том концептуальном образе и примере, который проистекает из горьковского «На дне». Что касается музыкальных и звуковых концептов, то их более, чем достаточно, как и концептов развлекательно-романтического плана. Однако же, на мой взгляд, законченный концепт понятия «панк» не может быть не замешан в родственный замес с пьесой «На дне» и обитателями этого дна, без этого «колобок» не слепится.
А имеющиеся концептуалисты, да и вообще, деятели различных сцен, в большинстве своём, особенно претендующие на «рок» и «панк» - слишком много претензий на крутость, слишком много желания понравиться, выбраться, поменяться местами, и всё это ничего не меняя в мироустройстве и особенно в системе ценностей. Достоевский писал о совсем другом, Горький писал о совсем другом. Остаётся только чужая шинель…
Да, к слову, надо бы, видимо, обмолвиться, что ночлежка, это не обязательно именно и непременно ночлежка, это метафора общего дна, но в мире, где основа системы ценностей – деньги, только Дно, то есть отсутствие денег и отказ от участия в соревнованиях, может указывать на присутствие других ценностей, тем более в драматургии. Поменять или подсветить идею можно бы в театре абсурда где размыты место и время, но это и так театр абсурда. Это всё настолько понятно, например, для меня, что разворачивать и расписывать детально просто сил нет. Хотя когда-нибудь, видимо, надо.
«Твари»: и бывшие, и лишние
Поставленная выше точка, однако, не стала финальной. Да и в принципе это повествование вне всех мыслимых современных форматов было затеяно с целью отреагировать на релиз этой весны, якобы музыкальный альбом якобы группы: «Твари» - Эхо дна».
Существование и появление этого «релиза» можно с натяжкой оправдать исключительно неким концептом, собственно и замешанном на горьковской пьесе. Это именно к ней отсыл, хотя оформление обложки и постоянные звуки настраивания радио намекают на знаменитую радиостанцию. Быть может и не без этого, но на записи обильно звучат фрагменты из советского телеспектакля «На дне», и они здесь – единственное, что можно слушать, что имеет хоть какое-то отношение к культуре и искусству с любыми приставками: «суб», «контр», «анти» и т.д.
Звук. Временами или практически постоянно он похож на те самые 80-е, на самодеятельность домашнюю, но не доведенную до совершенства, как у Летова, и в принципе не доведенную. При этом отсутствует звуковая цельность, как и стилистическая, если уместен такой термин к «этому», всё сшито в одну кипу разве что повторяющимся «белым радио-шумом» с выхваченными фразами и словами. Ну, и слегка объединяет вторичность, тот самый сплошной отсыл к тем 80-м, без винтажности и ностальгии, но с претензией на концептуальный панк, да еще под сенью Горького, концептуальный панк, который и тогда то толком не сформировался, да и сейчас… Ничего, кроме слова «концепт» и цитат.
Ритм, кажется, искусственно замедляется, всё затягивается, все партии склеены в какую то кашу, которая то распадается, то звучит закольцованными кусками. Кажется, пульс меняется, электрическая частота в нейронных сетях мозга скачет, чувство времени искажается, мучительно становится при прослушивании. Как будто водку дрянную пьёшь, сначала совсем тошнотно, а потом просто дуреешь.
Спето – никак, впрочем, как и сыграно, хотя назвать это «спето» и «сыграно» - слишком наглая циничная лесть. Нет, это всё просто озвучено и склеено, набор повторяющихся звуков и шумов. Да, более всего это похоже на завывания пьяных маргиналов, периодически скатывающихся то в декламирование, то в звукоподражание, то в крики, при том, что пьяный, изображая пение, и кричит то неубедительно, так что и крика нет - бубнёж и подвывание.
Местами, тем не менее, лезет какой-то даже пафос. Мелькает что-то про свободу, чуть ли не религиозные какие-то мотивы, и они выделяются неуместным разрыванием майки-алкоголички на груди среди сплошного «пердежа» и «поносища», густо замешанных на обильной нецензурщине. И это даже не смешно. Это настолько всё не соответствует, что даже сказать «плохо» – сказать слишком много. Один вопрос, зачем?
Немного об исполнителе. С одной стороны – бывшие. Была такая группа когда-то в Якутске, «Твари» (1991-99 гг). Банальное название, банальный для того времени панк, хотя и несколько выделяющийся местами какой-то отмороженностью и чем-то, что плохо слышится через отвратного качества записи. Возможно, просто деятели не могли в предельно простых и понятных рамках панк-рока удержаться, банально выучить и сыграть банальный сибпанк, даже этого не могли, и колбасило их в непонятные стороны. И вроде благополучно растворились в прошлом, но вдруг с памятного 2022 года снова проявились в таком вот маргинальном виде.
И это при том, что название это, «Твари», в этом уже веке застолбила вполне себе качественная группа, играющая гранж, имеющая вполне себе поклонников и подписчиков. Нормальная группа, с нормальным материалом, нормальными треками, существует в нормальной вселенной, которая, кажется, вообще не пересекается с теми, бывшими. Вопросов к этим нормальным нынешним «Тварям» нет. А вот про тех снова и снова возникает вопрос, а вот они те бывшие – они зачем? Они же здесь явно лишние. Тем более на всех музыкальных площадках они, и те и нормальные, присутствуют вместе, алгоритм не может (надеюсь, пока) их разделить, и те маргиналы просто мешают своим никчёмным присутствием нормальным новым. И висит непотребщина рядом с нормальными треками, одно успокаивает – «Эхо дна» всё же не был пропущен к публикации и размещению, он остался вроде как андеграундной самодеятельностью.
И я хочу оправдать для себя время, затраченное на прослушивание этого релиза. То, что мне изнасиловали уши. Заставили слушать маргинальные завывания бывших и лишних вперемешку с цитатами маргинальных персонажей Горького, пусть и в исполнении советских актёров. Ведь вот это всё по-настоящему агрессивно к слушателю, не метал или панк нормальный с качественными ритмами и качественным же звуком, а вот этот ужас, замешанный на какой-то отвратной бытовухе, это настоящая агрессия и есть. Бытовая, невзрачная, тусклая, обыденная, абсолютная какая-то… Это настолько ломает мои представления о музыке, о том, как может и должен выглядеть и звучать трек и релиз, что я хочу себе это как-то объяснить.
И единственный ответ – мать его концептуализм. И тяжёлый неизлечимый алкоголизм, убеждённый алкоголизм, в котором уже поломались все нормальные ценности и оценки, особенно адекватная самооценка. Конечно, персонажи Сатин и Барон тогда становятся примерами и «голосами». Это дно, то самое дно. Но то, что слышно на релизе – даже не само дно, а мать его концепция и его искаженное эхо. Это не просто эхо дна, это эхо концепции дна.
И всё же, зачем?