Когда люди видят мою коллекцию сумок, они улыбаются: «Ну, это у тебя какая - то деформация!» А я, улыбаясь в ответ, думаю про себя — это моя личная победа над бедностью.
Мне всегда хотелось вырваться. Вырваться из этой прилипшей ко всему нищеты, в которой ничего нельзя, ни туфельки купить, ни сумочку, ни просто чувствовать себя красивой девушкой.
Это были 90-е. 94-й, может, 95-й год. Самое страшное время. Мне тогда уже нельзя было рассчитывать на помощь родителей — я была замужем. А сами они, инженеры — атомщики с медалями и грамотами, едва сводили концы с концами. Мама, кстати, оказалась невероятно прозорливой, ушла из науки, взяла огромную сумку и начала ездить «челночницей» в Польшу, в Турцию. Возила вещи, продавала, кормила нас.
Я мечтала просто не стесняться своих туфель
В это время я пыталась быть взрослой. Но внутри всё ещё оставалась той самой девочкой, которая однажды приехала в деревню к бабушке на лето в рваных сандалиях. И тогда мой дедушка впервые в жизни отругал мою маму всерьёз. Сказал: «Если забрали ребёнка — оденьте, обуйте, дайте всё, что надо». Я помню, как его голос дрожал от обиды за меня.
С тех пор у меня всегда была мечта — красиво одеваться. Не выделяться, нет. Просто иметь право на аккуратные туфельки по размеру (а у меня с детства большущий размер, попробуйте тогда найти!), и на сумочку. Маленькую, девичью.
Сумочка, которую мне не купили
Помню, до школы ещё дело было. Родители приехали из Свердловска к бабушке. А я робко попросила: «Мам, привези мне сумочку…»
И мама накануне купила новую сумку — себе. Я, конечно, решила, что она для меня. Потихоньку достала, пошла с ней на улицу — гордая, счастливая. А когда вернулась... Всё рухнуло. Меня этой сумкой и отшлёпали. До сих пор помню это чувство. Как будто сердце отняли.
С тех пор, наверное, и началась моя любовь к сумочкам. Даже не спрашивайте, сколько их у меня сейчас. Серьёзно. Это — моя тихая личная терапия. За каждую детскую слезинку.
Если ты можешь сшить себе платье — ты точно выживешь
В студенчестве, в мединституте, хотелось денег — честно. Не для богатства, а чтобы просто не чувствовать себя хуже других. У меня была вязальная машина «Нива». Мы её купили на деньги от повышенной стипендии. Я шила, вязала, продавала шарфики и курточки. После учёбы ехали на барахолку, в Свердловске говорили - на «Тучу», где можно было купить хоть что-то красивое, «импортное». Хотелось быть стильной, модной, ухоженной. Не ради кого-то. Ради себя.
После института я пошла работать в больницу. Хватило меня… на неделю. Тяжело. Не высыпаешься, мёрзнешь в трамвае, принимаешь первых больных, вечером на автомате готовишь ужин, идёшь спать, утром всё по кругу.
Нищета — не страшно. Страшно остаться в ней навсегда
И тут мой муж, Миша, сказал то, что изменило всё: «А давай своё что-то сделаем? Не бойся. Попробуем».
Мы открыли первый косметический кабинет в спальном районе Свердловска, только начинавшего называться Екатеринбургом. Это было страшно, дико, рискованно — но это был шаг в свободу. Шаг из нищеты к мечтам, к сумочкам, к себе.