− … вот ты говоришь, что я продала Тоту Хакиму. Да, я продала. Все мы продаем своих детей, сразу, как только их рожаем. У тебя нет детей, а если бы были, ты бы их уже давно продал…
Я лежу на боку в неудобной позе и сквозь узкую щелочку между век смотрю на болезненно худую, сильно татуированную женщину с желтыми светящимися в темноте губами. В воздухе стоит запах дыма и мочи. Или не мочи, но чего-то кислого, может быть, пота, немытого человеческого тела. Если приподнять голову, запах дыма становится сильнее, а мочи слабее, но поднимать голову очень трудно. Время от времени женщина подносит ко рту небольшой прибор и подолгу держит губами торчащую из него трубочку. Рядом с ней полулежит-полусидит, закрыв глаза, лысый полуголый мужчина с несимметричным, перекошенным как будто от какой-то нервной болезни лицом. Сквозь его бледную кожу просвечивают ребра, а в ямках над ключицами густые тени.
− … лучше я продам Тоту Хакиму, чем ее бесплатно заберет Великий Чингиз-угыл, чтоб он сдох как можно скорее.
Женщина поворачивается и смотрит сквозь меня, затем морщится как будто от омерзения и качает головой влево-вправо. Я лежу на боку и глажу себя по голой волосатой ноге. Нога мерзнет, потому что она не помещается под одеялом. Или не одеялом? Одеяло − это что-то большое, мягкое, теплое, и от него не пахнет псиной. Я помню настоящее одеяло. То, что лежит на мне, больше похоже на плотную грязную тряпку. Теплую тряпку, под которую не помещается мое замерзшее колено.
− Проснулся? − женщина обращается ко мне приторным сюсюкающим голосом, как будто я младенец, − У-тю, ты наша умница! Спонсор нашего праздника.
Она открывает круглую серебристую коробку, в которой продаются леденцы “Няншиту”, и лезет туда пальцем. Палец оказывается испачканным в желтом светящемся порошке, мелком и воздушном, как мука или пыль. Затем она яростно трет этим пальцем по своему языку и деснам, с трудом и покряхтывая, ползет на коленях ко мне и засовывает свой слюнявый палец мне в рот. Я чувствую как она трет им по моему языку, скрябая ногтем по небу, отчего меня едва не рвет.
− Тебе много не надо, а то головка будет бо-бо.
Ее палец на вкус кисло-металлический, а слюна липкая. Женщина возвращается на свое место и долго неподвижно сидит, обняв колени руками и закрыв глаза. Ее лицо время от времени дергается, она шевелит губами, напряженно сжимает челюсти, отчего кажется, что вытатуированный на ее щеке эрегированный фаллос похотливо шевелится. Вскоре я перестаю чувствовать запах мочи и дыма. Мне кажется, что я смотрю очень-очень медленное арт-хаусное кино, снятое одним длинным планом. Мне нравится как выстроен кадр, как подобран свет, как бережно раздвигает полумрак стоящая на полу тусклая настольная лампа. Нужно лишь понять, что хотел сказать режиссер этим постоянным нервным почесыванием лысого мужчины, и какой смысл в том ритме, что отбивает ногой татуированная женщина. Когда в кадр медленно входит худенькая девочка лет тринадцати-четырнадцати, татуированная женщина открывает глаза, улыбается, радостно протягивает к девочке руки, пытается встать, но не может.
− Тоту, девочка моя, ты пришла.
Девочка грациозно и плавно садится на колени рядом с женщиной, собирает резинкой длинные черные волосы в хвост, открывает жестянку с леденцами, высовывает язык и касается самым его кончиком содержимого жестянки. Затем она закрывает глаза, плотно сжимает губы и замирает. На девочке мешковатый свитер крупной вязки и короткая свободная юбка. У нее голые стройные ноги и прямая спина. Если бы я сел в ее позу, у меня заболели бы колени и лодыжки. В такой позе, кажется, сидят японцы. У них есть даже специальное слово для нее, не помню какое. Женщина тянет свои мягкие, как плети, руки, чтоб обнять девочку, но та, почувствовав прикосновение, звонко бьет ладошкой по протянутой кисти и тут же вскакивает на ноги.
− Тоту! − обиженно жалуется женщина.
Девочка на цыпочках подкрадывается к ней и босой ногой пинает ее по ляжке, несколько раз, снова и снова. Женщина тихо скулит и терпит, не сопротивляясь и не останавливая маленькую драчунью. Наконец, Тоту перестает лягаться и начинает нервно переминаться с ноги на ногу, медленно кружась вокруг своей оси, как юла, и ерзая ладонями по голым бедрам. Все это похоже на какой-то дерганый экспериментальный танец или шаманское камлание. Иногда она мнет подол руками и задирает его, мелькая то голым задом, то черной редкой порослью на лобке. Мне кажется, что по ее лобку ползают муравьи. Это зрелище настолько меня пугает, что я пытаюсь встать на ноги и куда-нибудь уйти, но вместо этого у меня получается только перекатиться по полу под ноги девочке. Тряпка-одеяло соскальзывает с меня, но мне больше не холодно. Видимо, я пугаю девочку своим неуклюжим порывом, она вдруг начинает яростно пинать меня в бок. Мне больно, ее нестриженные ногти на ногах впиваются в мою кожу, и я как червяк ползу назад на грязно-желтый тощий то ли матрас, то ли половик, на котором я лежал все это время.
− Тоту, одень на него дуремар, а то снова чудить начнет. Пусть лучше мультики смотрит.
Голос женщины кажется скрипучим, противным, меня начинает тошнить, я чувствую прикосновения холодных пальцев, а лоб стискивают ремни. Нет сил сопротивляться, могу только шарить непослушной рукой по своему затылку. Натыкаюсь пальцами на холодную металлическую коробочку, прижатую ремнями к основанию черепа. Моя рука касается другой руки, узкой, мягкой, немного прохладной, ее приятно сжимать и гладить.
− Не бойся, ты можешь меня потрогать.
Она очень красивая, хоть и не похожа на Ясмин. Чуть постарше её и все время приветливо улыбается, а когда я хожу вокруг неё, следит за мной взглядом, но не поворачивается.
Мама наклоняется ко мне и говорит:
− Ну же, поиграй с ней, её зовут Дола.
Я толкаю маму в ноги, хочу, чтобы она ушла. Мама послушно делает несколько шагов назад, но совсем не уходит. Ну и ладно, пусть смотрит. Мне нравится Дола, она очень красивая, на ней розовое платьице и белые колготки. Она тоже девочка, как и Ясмин. Но мне нельзя прикасаться к Ясмин. И к другим девочкам тоже. Девочки такие красивые, мне ужасно хочется их гладить. Так здорово, что Дола разрешает трогать свои волосы и тело. Я глажу ее, и она не дергается, напротив, приговаривает:
− Ты можешь меня потрогать. Не бойся.
А я и не боюсь. Мне так хорошо. Я крепко сжимаю ее палец. Дола улыбается и говорит:
− Мне больно.
Я протягиваю свою руку.
− На. Потрогай меня тоже.
Она трогает мою руку. Мне хочется, чтобы она сжала меня крепко.
− Сильнее.
− Я не могу. Давай поиграем в другую игру.
Я раздосадован. Какая она глупая! Вот как надо. Я сильно дергаю ее за руку.
− Вот так!
Дола падает на колени. Сейчас она заплачет. Ясмин всегда плачет, и тогда мама говорит со мной строгим голосом. Я смотрю на маму. Мама не сердится, а улыбается. И Дола не плачет, она молча встает на ноги и тоже улыбается.
− В какие игры ты хочешь поиграть со мной?
Я смотрю на Долу и вдруг понимаю, что она мертвая. Однажды я видел мертвую птицу. Она лежала на дороге, и, когда я захотел ее потрогать, мама закричала. Тогда я узнал, что мертвое трогать нельзя. Почему же мама разрешает мне трогать мертвую девочку? Я медленно, спиной, пячусь к маме и утыкаюсь в ее ноги. Мертвая птица лежала неподвижно, а мертвая девочка ходит и улыбается. Почему мама ее не боится? Мама такая глупая. Надо скорее бежать отсюда.
− Мама, пойдем! Мама, пойдем! Пойдем отсюда!
Почему мама меня держит? Я толкаю ее со всей силы, но она такая большая.
− Малыш, ты чего? Тебе не понравилось играть с Долой? Смотри, какая она хорошая. Она девочка. Ты же хотел поиграть с девочкой.
Я реву от бессилия и маминой глупости. Снова и снова толкаю ее плечом в ноги, пока она не начинает трясти меня за плечо и кричать скрипучим голосом:
− Эй ты, дурачок обдолбанный, ты нам всю мебель переломаешь.
Я лежу на полу рядом со шкафом. Чувствую боль везде: в плече, колене, на лбу и затылке. Зеркало в шкафу показывает испуганное и очень знакомое лицо, мое лицо. Ощупываю затылок и убеждаюсь, что коробочка пропала. Надо мной склонилась татуированная женщина. У нее нет глаз, просто черная бездна между веками, а на шее большая татуировка слона с шестью бивнями. Я должен отсюда уйти, тотчас же, любым способом, куда угодно. Где-то должно быть другое место, нормальное. Я поворачиваюсь на другой бок и осторожно трогаю свое голое тело. Я решаю для себя так − если я потрогаю каждую часть своего тела, значит оно в целости, и я сумею отсюда уйти. Пока я собираю себя по частям, женщина без глаз с трудом встает и покачивающейся походкой уходит. Я успеваю ощупать всего себя выше пояса, когда в комнату врывается большой и сильный мужчина лет сорока. У него на голове настоящая туранская шапка, а на подбородке густая темная борода. Он хватает мягкую, как тряпичная кукла, девочку и злобно кричит:
− Тоту, я не разрешал тебе торчать. Это харам.
Он несильно бьет ее по щекам тыльной стороной ладони, ему не надо замахиваться, его рука такая тяжелая, что голова девочки мотается из стороны в стороны от легких тычков.
− Твоя мать больная старуха, она скоро умрёт. Если не прекратишь, я тебя брошу, пойдешь по рукам как она.
Здоровяку в спину утыкается женщина с чёрными глазами и бьет его кулаками. Её движения мягкие, как будто она не бьёт, а гладит его.
− Хаким, не трогай её.
Хаким легко толкает её в плечо, и она падает на бок. Лежащий на полу лысый мужчина с перекошенным лицом медленно тянется к банке из-под леденцов, пытается открыть её, его руки скользят, и у него ничего не выходит.
Я пытаюсь подтянуть колено к груди, чтобы ощупать стопы и пальцы на ногах, оказывается, это очень трудно проделать. Надо поскорее найти свои ноги и уходить, пока они дерутся друг с другом.
Хаким бережно сажает девочку на тюфяк, так, чтоб она могла сидеть, оперевшись плечом на стену, а сам поворачивается к лежащей на полу скулящей и причитающей женщине и, как будто слегка заискивая перед ней, спрашивает:
− Она опять грязная. Можно я помою ее?
Женщину трясёт от слез, и Хаким терпеливо ждёт её ответа. Я дотягиваюсь до кончиков пальцев на ногах и убеждаюсь, что мои ноги на месте. Я медленно сгибаю и разгибаю колени, у меня получается, но от мысли, что ноги должны будут держать вес всего тела, когда я на них встану, меня охватывает отчаяние.
− Като, решай скорее, − в голосе Хакима появляются нотки нетерпения.
Женщина несколько раз всхлипывает и кивает. Хаким легко берёт неподвижное тело девочки на руки и уносит её из комнаты. Откуда-то доносится шум воды, а лысый, наконец, открывает банку и бережно окунает в неё палец.
− Ууу, сука! Отдай!
Лысый едва успевает защелкнуть крышку, когда женщина, передвигаясь на четвереньках, бросается на него с кулаками, так же, как она только что бросалась на Хакима. Он всё время держит палец во рту, пока женщина пихает его тушку кулаками, коленями и локтями. Она довольно быстро устаёт и падает на пол рядом с ним. Оба затихают, а я пробую встать на четвереньки, и у меня получается. Осторожно ползу на шум воды. Почему-то я уверен, что там выход. Если проползти мимо ванной комнаты, то дальше должен быть коридор и входная дверь. В коридоре непроглядная тьма и когда я ползу там на четвереньках, моя рука утыкается во что-то мягкое. Я наощупь понимаю, что это чьё-то бесчувственное тело. Вот нога, живот, кисть руки. Я не могу встать и перешагнуть его, не могу обогнуть, поэтому мне приходится переползать через него. За всё это время тело не издаёт ни звука и кажется подозрительно холодным.
В тот самый момент, когда я исследую непослушными пальцами поверхность перед собой, не будучи до конца уверен, что это именно дверь, а не стена, мне в глаза резко бьёт свет, а пальцы проваливаются в пустоту. Я жмурюсь и вижу силуэт мужчины, одетого в странную одежду, как будто он опутан в несколько слоёв большим отрезом ткани шоколадного цвета.
− Это он!
Откуда-то из-за спины шоколадного силуэта выныривают крепкие мужчины, они хватают меня под руки и несут вниз по лестнице. Мои ноги местами шагают, а местами волочатся по полу, но благодаря моим спутникам мы движемся очень быстро. Сам бы я полз это расстояние целую вечность. Меня бережно сажают в машину на заднее сидение, а шоколадный мужчина садится рядом. Он берёт меня за подбородок, смотрит в мой рот, затем открывает небольшой саквояж, достаёт из него склянку, шприц и колет меня в плечо.
− Это антидот. Скоро вам станет лучше, господин Кац.
Мне трудно держать глаза открытыми и больно сидеть, особенно когда меня покачивает на поворотах во время движения. Мне кажется, что наша машина всё время едет на какой-то умопомрачительной скорости. Впрочем, мой спутник оказывается прав, через некоторое время в голове проясняется, а тело вновь начинает меня слушаться. Даже боль во всем теле постепенно проходит. Мой неизвестный спаситель помогает мне одеться в чистые спортивные штаны и футболку. Пытаюсь осмотреться, чтобы понять, где я, и куда меня везут, но это оказывается совершенно невозможно. Передние сидения отделены от нас тонкой непрозрачной шторкой, а задние стекла настолько затемнены, что увидеть через них что-либо, кроме тёмных силуэтов зданий, абсолютно невозможно.
− Господин Кац, наша компания сожалеет о том, что в вашем случае нам не удалось добиться привычного для нас высокого качества оказания услуг, тем не менее, мы готовы работать до конца, чтобы гарантировать максимально возможное в данных обстоятельствах исполнение наших обязательств.
Я ничего не понимаю и не нахожу ничего умнее, чем признаться в этом своему шоколадному спутнику.
− Я обязательно всё объясню. Дело в том, что у вас, как у гражданина нашей страны, есть ряд базовых прав, защита которых декларируется на уровне государства. К сожалению, наше любимое отечество не всегда может гарантировать соблюдение этих прав, в частности речь идет о праве на психологическое здоровье и равновесие, а также свободу от негативной информации. В нашем обиходе мы называем это правом не знать. Это ограничение обзора, − незнакомец обводит рукой нашу импровизированную келью, − тоже реализация вашего права.
Мой спутник делает странный жест рукой и на шторке появляется изображение красивого горного пейзажа.
− Наша компания специализируется на обеспечении этих прав, а вы являетесь нашим клиентом более пяти лет. Особенность нашей работы в том, что после заключения контракта, лучше всего, если вы не будете знать о том, что данный контракт заключен, и что наша фирма вообще существует. Гарантировать ваше право не знать проще всего, когда вы даже не подозреваете, что находитесь под защитой.
Мне хочется рассказать моему собеседнику о том, что со мной произошло.
− Представляете, в том ужасном доме мне на голову одели какой-то прибор, и я вдруг вспомнил, как в раннем детстве проходил долотерапию. Знаете что это? Раньше считалось, что когда одни дети обижают других детей, обидчиков нельзя за это наказывать. В этом случае разрешалось направлять детскую агрессию на дол. Хоть долы тогда были довольно примитивные, считалось, что дети не поймут, что это искусственный организм. Я думал, что сам я ничего не помню с тех времен, только по рассказам мамы. Она рассказывала, что я тогда очень сильно испугался, зато перестал обижать девочек в садике.
− Господин Кац, мне очень жаль.
Лице шоколадного мужчины выражает совершенно искреннее сожаление, а я с любопытством смотрю на его одежду. Он замечает мой взгляд.
− Простите меня за этот маскарад, − мужчина показывает на свой балахон, − Так проще передвигаться в тех местах, куда вы мастерски сбежали от нашего присмотра. Сейчас я вам кое-что покажу.
Он опять делает странный жест рукой и на перегородке появляется другое изображение. Я вижу вокзал, поезд, толпа людей движется густым потоком. Изображение останавливается, одна из фигур выделяется в толпе.
− Это вы два дня назад. Сейчас вы воспользуетесь слепой зоной, где нет камер, и спрыгните с платформы, затем побежите вдоль железнодорожных путей, сядете на макаку и поедете до талдомского гетто. Федеральный датчик слежения в вашей правой руке вы сжигаете еще накануне. Наш датчик в пуговице вашей сорочки позволяет отследить ваше передвижение до талдомских трущоб, но там вы теряете вашу рубашку, и, пока мы не находим ее на рынке секонд-хенда, у нас нет никакой информации о вашем местонахождении. Нам понадобилось некоторое время, чтоб восстановить в общих чертах приключения вашей рубашки и по этому следу найти вас в том месте, где … в общем, я очень рад, что вы живы.
− Я тоже очень рад. Спасибо вам большое.
Я бросаюсь пожимать руку моего спасителя, но он так смущается, что чуть ли не силой вынимает свою ладонь из моих рук.
− Господин Кац, я еще раз от своего лица и от лица нашей компании выражаю самые искренние сожаления о произошедшем инциденте.
− А зачем я все это сделал?
− Сложный вопрос. У нас есть юридически оформленное ваше согласие на внешнее наблюдение за вами. Наш датчик может отслеживать ваше местонахождение и не более того. Мы не имеем права вмешиваться в ваши дела, слушать ваши разговоры, читать переписку и так далее. А без этого очень сложно делать какие-либо гипотезы о вашей мотивации к тем или иным поступкам. Должен признаться, что вы сбегаете уже в третий раз, и на этот раз у нас нет стандартного решения.
− Я вас не понимаю. Откуда я сбегаю, и о каком стандартном решении идет речь?
− Вы сбегаете из своего дома, от вашей жены и детей. И каждый раз после ваших побегов, мы использовали разработанную нашей компанией уникальную технологию выборочной блокировки памяти. На самом деле, эта технология лежит в основе всей нашей деятельности. Заключая контракт, вы выбираете список проблемных областей, о которых вы не хотите ничего знать, так как это знание негативно влияет на качество вашей жизни. Речь идет о таких вещах, как нищета, социальное неблагополучие, смертельные болезни, наркомания, изнасилования, проституция, уличная преступность, насилие в семье и государственных учреждениях, принудительный труд, торговля людьми, рабство, войны и многое многое другое. Мы блокируем знание об этих вещах в вашем мозге, а ваш социальный статус и образ жизни гарантируют, что вы не сталкиваетесь с этими вещами в обычной жизни. Тем самым качество вашей жизни значительно улучшается. Обычно это работает безупречно. Невозможно переживать по поводу вещей, о существовании которых ты даже не подозреваешь, − мой спутник широко улыбается, озвучивая такое остроумное и кардинальное решение проблемы, − К сожалению, в вашем случае нам пришлось прибегнуть к нескольким процедурам дополнительной блокировки после каждого из ваших побегов. Ваш прецедент уже стал причиной нашего внутрикорпоративного разбирательства на предмет нарушения технологии осуществления блокировки. Все штрафные санкции и страховые выплаты мы уже оплатили, но помочь вам − это вопрос сохранения репутации нашей компании. К сожалению, каждая следующая процедура блокировки памяти связана с высокими рисками, и, боюсь, мы достигли предела в использовании этого инструмента. К тому же вас только что напичкали наркотиком, в просторечии именуемом “фосфор”, который избыточно стимулирует некоторые области мозга, ответственные за память и воображение, и одновременно подавляет двигательную активность. Его часто используют в комплекте с самодельным прибором возбуждения коры головного мозга. Прибор этот по-разному называют, “мозгоклюй”, “дуремар”, вам это совершенно не нужно знать. Это варварская технология родом из Турана, и ее давно следует запретить, как чрезвычайно травматическую.
Шоколадный человек так искренне раздосадован, а я чувствую себя очень несчастным и подавленным от того, что стал жертвой настолько чудовищного происшествия.
− Новая процедура блокировки совершенно исключена, мы не имеем никакого права более вмешиваться в деятельность вашего мозга. К счастью, наша компания существует достаточно давно и у нас накоплен значительный опыт в других, более традиционных способах решения подобных проблем. Именно их мы и хотим вам предложить после того, как вы отдохнете и восстановите силы. Договорились?
Шоколадный человек широко улыбается, и я киваю.
− Не волнуйтесь, ваша память постепенно восстановится. Ваша жена позаботится о вас. Вот мы и приехали.
Когда дверь автомобиля открывается, я вижу незнакомую женщину с встревоженным и несколько глуповатым лицом. Она семенит на каблуках к нашей машине по аккуратной дорожке ведущей к большому красивому дому. Я оборачиваюсь к своему спутнику. Он широко улыбается.
− Смелее, идите, Мэй позаботится о вас. Вам повезло, господин Кац, у вас золотая жена.
***
− Бесконечно рад видеть вас в добром здравии, господин Кац!
Шоколадного человека зовут господин Кристофф и на этот раз он одет в отлично сшитый темный костюм с благородным фиолетовым отливом.
− Я тоже рад вас видеть, господин Кристофф. Прошу принять скромный дар. Этот пирог испекла Мэй специально для вас и настояла на том, чтоб я взял его с собой.
Щеки господина Кристоффа заливает румянец.
− Я всегда говорил, что ваша жена − просто золото. Проходите скорее в дом.
Я иду вслед за господином Кристоффом по роскошному и просторному холлу, украшенному произведениями искусства. Пораженный, я останавливаюсь перед довольно большой старинной картиной, на которой изображено много людей и животных. Господин Кристофф замечает мой интерес и останавливается вместе со мной.
− Нравится? Это Леандро Бассано. Так зовут художника. А картина называется, если я не ошибаюсь, “Богач и Лазарь”.
− Да, завораживает. Это полотно обладает какой-то мистической притягательной силой. Вот, не смог пройти мимо.
Господин Кристофф так лучится гордостью и так доволен моей похвалой, как будто он сам написал эту картину. Он тут же начинает комментировать:
− Смотрите. Видите эту обезьянку на переднем плане? По средневековым поверьям она символизирует порок, и, что примечательно, она изображена в гуще людей. Люди заражены пороком. А вот этот павлин, видите, на самом верху, на фоне неба, напротив, символизирует добродетель. Считалось, что мясо павлинов никогда не портится, поэтому … в общем … он возвышается над всеми фигурами, как недостижимый идеал.
− Очень интересно. А это оригинал или копия?
Господин Кристофф делает загадочное лицо и вполголоса, наклонившись к моему уху, многозначительно намекает:
− Я весьма плохо разбираюсь в искусстве, и если бы я хотел повесить копию мастера эпохи ренессанса, я выбрал бы более известное имя.
Мы двигаемся дальше и проходим в сравнительно небольшую изысканно обставленную комнату, очевидно выполняющую роль кабинета. Мистер Кристофф жестом предлагает мне сесть на стул, который скорее красив и подходит под интерьер, нежели удобен, но сам не садится, а встает позади такого же стула напротив.
− Я так рад, господин Кац, что вы нашли время прийти ко мне. Знаете, после всего, что вам пришлось пережить, я бы нисколько не удивился, если бы вы обозлились и более не желали бы меня видеть. Не зря говорят, что страдания умягчают сердца − кто сам страдал, тот готов снисходить к немощам другого. Вот и вы снизошли до меня. Но не в этом ли высший смысл страданий, которые посылает нам провидение? Ведь каков главный порок современного человека? − господин Кристофф многозначительно поднимает бровь и смотрит на меня, − Правильно, гордыня! Гордыня надмевает, а страдания даруют смирение.
Я смотрю на руки господина Кристоффа. Они постоянно нервно движутся. Он то крепко сжимает спинку стула, то бережно гладит ее лакированную поверхность, то трет пальцами одной руки запястье другой. Мой собеседник умеет держать лицо, но руки выдают его волнение.
− Кто мы такие перед лицом высших сил? Разве мы можем знать, чем обернется тот или иной наш поступок? Сегодня ты на вершине мира, а завтра ты нищ, наг и одинок. Только вера в то, что каждое испытание, которое посылается нам, имеет высший смысл, спасает нас от отчаяния в этот мире полном непостоянства и хаоса. Нам нужно верить в то, что страдания не могут быть совершенно напрасными, иначе это будет клевета на Творца всего сущего, ибо Он Всеблаг и любит каждого из нас.
Удивительно, насколько господин Кристофф умеет говорить одновременно легко, плавно и возвышенно, как будто он читает священную книгу, а не говорит из головы.
− И, наконец, разве можно забыть о том, сколько зла творим мы сами, по неведению, немощи, страху, заблуждениям и внушению злых сил. Расплатой за причиненное нами зло становится наше собственное страдание, и кто скажет, что это несправедливо? И да пошлет нам Всемилостивый Господь сил, чтобы принять справедливое возмездие.
В этот момент в холле, где висела понравившаяся мне картина, раздаются быстрые энергичные шаги. В кабинет стремительно влетает господин Кристофф в темно-коричневом в стильную клетку костюме, почтительным поклоном приветствует меня и нисколько не обращает внимания на второго господина Кристоффа.
− Дорогой господин Кац, надеюсь этот святоша не успел утомить вас своими напыщенными речами? Должен признаться, я и сам не могу слушать его слишком долго.
Я перевожу взгляд с одного господина Кристоффа на другого и не могу ничего сказать от удивления, хотя, казалось бы, нет ничего удивительного в том, что существуют близнецы. Второй господин Кристофф садится на стул, на который не рискнул сесть первый господин Кристофф, и кладет ногу на ногу щиколоткой на колено, демонстрируя чистую подошву своей дорогой обуви.
− Поймите меня правильно, я нисколько не против принять во внимание те тонкие материи, о которых говорит господин Кристофф, но, на мой взгляд, есть и более значимые соображения. Начать надо с того, что каждый должен заниматься своим делом. Если каждый будет хвататься за все подряд, будет одна неразбериха. Мой благочестивый друг, наверняка, говорил вам о различных социальных язвах, которые вне всякого сомнения должны быть уврачеваны, но этим должны заниматься профессионалы. От этого зависит качество работы и, в конечном итоге, успех любого начинания.
Второй господин Кристофф говорит уверенно и энергично, расставляя акценты голосом и активно жестикулируя. Следить за его руками отдельное удовольствие, настолько точно и эффектно он помогает жестами иллюстрировать собственные мысли.
− Мой личный опыт показывает, что для тех, кто лезет не в свое дело, любая попытка лично вмешаться в сложные социальные механизмы превращается в игру даже не с нулевой, а с отрицательной суммой. Иными словами у одного убудет, а другому не прибавится. К тому же, − господин Кристофф слегка наклоняется вперед и снижает громкость голоса, − Есть такие социальные пороки, вмешиваться в которые попросту опасно. Каждый рационально мыслящий человек, а мы с вами рациональные люди, должен заботиться о собственной безопасности и взвешивать риски.
Господин Кристофф откидывается на спинку стула, его руки наконец-то успокаиваются на коленях, его взгляд − это взгляд сильного, уверенного в себе мужчины, хищника и профессионала, того, кто и должен все решать.
− Я сейчас скажу одну вещь, которая кое-кому не понравится, − сидящий на стуле господин Кристофф вполоборота оглядывается на стоящего за его спиной близнеца и движением подбородка дает понять, что речь идет именно о нем, − В подавляющем большинстве проблем, которые случаются с людьми, виноваты они сами. Ну или их предки. В природе неконкурентоспособные виды проигрывают межвидовую борьбу и исчезают. На их места приходят более сложные и приспособленные виды. Что-то подобное происходит и у людей. Полагаю, ваш нынешний статус и положение, господин Кац, это не только плод ваших личных усилий, но и результат трудов многих поколений ваших предков. Что плохого в том, что ваш род успешен? Ничего. А другие люди наследуют горькие плоды ошибок, которые совершаются в их роду из поколения в поколение. Природа рано или поздно все расставляет по своим местам.
Пока второй господин Кристофф говорит, лицо первого господина Кристоффа сильнее и сильнее мрачнеет. В конце речи он молча выходит из кабинета через небольшую дверь в проеме между книжных шкафов, которую я даже не заметил вначале. Коричневый господин Кристофф демонстративно закатывает глаза и разводит руками, затем заговорщически подмигивает мне, хлопает ладонями по коленям, ловко вскакивает со стула и уходит вслед за первым господином Кристоффом.
Я думаю, что остаюсь один, поэтому очень пугаюсь, когда за моей спиной раздается голос:
− Всегда у них так, не могут по-другому.
Я испуганно оборачиваюсь и вижу господина Кристоффа в темно-зеленом костюме, который, казалось, всё это время стоял, прислонившись спиной к такой же темно-зеленой стене кабинета, будучи совершенно незамеченным мною.
− Спорим, вы для себя решили, будто один из них всегда задира, а второй вынужден терпеть нападки первого? − господин Кристофф добродушно рассмеялся, − На самом деле все совсем не так. Они оба стоят друг друга. Знаете, когда кто-то встает в позицию морального авторитета, то неизбежно совершает психологическую агрессию по отношению ко всем окружающим. Пойдемте, я вас провожу.
Я встаю и господин Кристофф берет меня под руку. Мы идем той же дорогой, что и пришли сюда мимо картины с обезьяной и павлином. Пока мы не спеша идем, мой спутник мягко поглаживает мое предплечье, как будто у него под рукой кошка.
− Мы редко думаем о том, насколько хрупкая вещь наша психика, пока она не ломается, и тогда нам сразу становится не до чего. Знаете, что больше всего вредит нашему психологическому здоровью? Чувство вины. Это надежный источник неврозов и стрессов. Надо избегать людей в вашем окружении, которые, знаете, всегда во всем белом и обличают всех вокруг. Они навязывают вам чувство вины, которое точит вас изнутри как жук-древоточец, и думают при этом, что делают доброе дело, срывают покровы и обличают пороки. Уверяю вас, все это они делают для самих себя. Пишут книги, рассказы и статьи, ищут трибуны повыше и аудиторию побольше, чтоб тем самым заработать себе очки и мирскую славу. Мой вам совет − держитесь от таких людей подальше и будете иметь здоровый аппетит и крепкий сон.
Господин Кристофф провожает меня до двери, и уже на пороге я оборачиваюсь и вдруг вспоминаю, зачем пришел сюда.
− Господин Кристофф, вы … или не вы… в общем кто-то из вас, обещал мне решить мою проблему традиционными способами, потому что мне больше нельзя блокировать мозг.
Господин Кристофф оборачивается и хитро улыбается своими веселыми и бледными, как холодное синее пламя, глазами.
− А чем еще, по-вашему, мы все это время занимались?
Автор: Илья Груздев
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8816-pravo-ne-znat.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: