В этот момент в колени ткнулось нечто мягкое. Я осторожно протянула руку: чей-то мохнатый бок... что-то торчит треугольное: ушки?.. холодное, влажное, довольно большое: нос?.. мотающийся пушистый хвост... собака! Обычная собака! Ласковая, хвостом виляет, прекрасная, замечательная псина!!! Я обняла её, она не сопротивлялась. Она была тёплой и приятной - руки сразу согрелись - и стало вдруг намного легче. Я не знала, оказывается, насколько всё это время мне было худо, зябко и боязно - я только сейчас это поняла. Зато теперь всё изменилось. Я больше не была одна.
Так мы и сидели, угревшись, в обнимку. Голод как-то сам собой прошёл. Молочная пелена сменила цвет на жемчужно-серый, но прозрачнее не стала. Я, видимо, снова задремала. Потому что мы с кудлатой рыжей дворнягой уже расположились за шикарно сервированным столом, уставленным всякими вкусностями. Вокруг стояли вееролистные пальмы в кадках. Между ними блестели зеркала, в каждом отражался нарядный стол. И мы - две огненноволосые мамзели, только у одной веснушки, а у другой - чёрная пимпочка вместо носа. Причём собака, элегантно закинув ногу на ногу и ловко зажав в передней лапе вилку, стучала этим столовым прибором по фужеру, крича, почему-то мужским голосом: "Гарсон! боржому мне, боржому!" И смотрела на меня внимательными, очень тёмными и какими-то родными глазами...
- Звон металла по хрусталю.
- Цоканье копыт по асфальту.
- Перестук колёс на стыках рельсов. Всё быстрее, быстрее, ещё быстрее!
- Я еду, я снова куда-то еду, как всегда. Скорость! - и ветер! - в лицо.
Это красный мотоцикл, наконец-то! Спасибо, дядя Веня! Я крепко обнимаю водителя, прижимаюсь щекой к его спине. Да нет, никакой это не дядя, длинные чёрные волосы вьются по ветру - кто это? Чувствую: знаю, знаю я его, вспомнить только не могу.
Мы несёмся по ночной Москве, и над нашими головами звучно и звонко лопаются - радужными мыльными пузырями - и гаснут фонари! Бам! - и погас! и опять! и ещё! Громко, до звона в ушах!
Это же собачий лай!
Животное дёргалось всем телом, видно, пыталось вырваться. Не тут-то было: я держала крепко. Потому что руки свело. И ещё - всё-всё болело. Даже в тех местах, где, как я раньше полагала, ничего существенного в организме нет. Впрочем, в анатомии я не эксперт, дальше "Весёлого Роджера" мои познания не простираются.
Чтобы освободить товарку, пришлось вначале немного подвигать шеей и плечами - они едва не заскрипели - а уж потом, по одному, отгибать пальцы. Это было нелегко, я даже запыхалась. Однако, как известно, "упорство и труд все перетрут". Так всегда бывает: вначале приходишь в ужас от явной непосильности затеи, потом берешься за дело, ежеминутно поражаясь мизерности результатов, делаешь, делаешь, и вдруг в какой-то момент понимаешь, что вот она, финишная ленточка, готово, всё! Руки разомкнулись едва ли не со щелчком, как челюсти капкана. Собака резво рванула куда-то назад, подпрыгивая и нервно взлаивая. Да нет, скорее радостно, с подвизгиванием.
Я повернулась ей вслед, и только тут поняла, что вижу её рыжую - надо же, и правда! - спину. Оранжевое пятно мерцало сквозь туман, - так медная луна виднеется через лобовое стекло машины, в которой только что включили печку. Куда она так спешит, чему радуется? Или - кому? Да какая разница, кому! Хоть кому-нибудь!
Я вскочила, видимо, слишком резко - меня неожиданно сильно повело куда-то вбок.