У нас с мужем дача старая, ещё от его родителей осталась. Домик небольшой, но уютный. Стены — из светлого дерева, окна — с резными ставнями, которые мы так и не покрасили. Я каждый год заново вешаю на окна белые занавески в синий цветочек. Их ещё мама шила — ткань тогда была добротная, крепкая. Для меня они — как знак, что лето началось. Повесила — и вроде бы всё опять на своих местах.
Мы приезжаем обычно с мая. Продукты, грядки, закрутки — всё, как у всех. Соседей знаем давно. По одну сторону — Валентина Петровна, вдова, добрая, но глуховатая. По другую — новенькие. Женщина лет под сорок, зовут Галина, с мужем и дочкой-подростком. Они поселились года два назад. Сначала держались особняком, а потом вроде как разговорились.
Я как-то дала ей дрожжи — у неё тесто не поднималось. Потом она попросила лейку, потом — соль. Ну, думаю, человек обживается. А в прошлом году я даже подарила ей рассаду помидоров — у меня всегда лишнее. Она благодарила, говорила, что я «золотая женщина».
Всё бы ничего, но вот этой весной стали у меня вещи пропадать. Сначала — старая мотыга. Потом — крышки от банок. Потом — проволока и садовые перчатки. Я думала, может, муж куда переложил. Он, конечно, не всегда помнит, где что оставил. Но когда пропала банка с маринованными огурцами, которую я точно ставила в сарай — у меня сердце екнуло.
— Витя, ты огурцы в дом уносил?
— Какие ещё огурцы? — Муж сидел на лавке и чистил картошку. — Я вообще до погреба не доходил.
— Они были в коробке, под полкой. Там же, где и банки для слива.
Он только пожал плечами. Потом ещё лопата исчезла. Уже стало не до шуток.
— Кто-то лазит, — сказала я. — Надо замок поменять.
Поменяли. Повесили новый, большой, с длинным ключом. Я даже в дом стала всё забирать на ночь, как будто воровку ждала. И всё равно — через неделю пропал маленький топорик. Я плакала. Он был от отца, с подпиленной ручкой.
— Может, дети шалят? — пытался утешить Витя.
— Дети не едят огурцы банками. И не берут лопаты.
Мы начали перебирать варианты: местные? Соседка? Но Валентина Петровна еле ходит, а Галина… ну, она такая, разговорчивая. Не похожа на воровку. Или похожа? Я уже не знала, что думать.
И вот однажды, в июле, она пригласила нас на чай. Сказала: «У дочки день рождения, заходите ненадолго». Я не хотела, но Витя сказал: «Ну что ты, люди позвали, надо пойти».
Зашли. Стол накрыт во дворе. Торт, чай, фрукты. Сидим, болтаем. А потом мне в туалет приспичило. Она показывает: «Проходите, у нас в домике — прямо и направо».
Я иду. Домик у них почти такой же, как наш, только после ремонта. Светло, чисто, плитка в кухне. Прохожу мимо окна — и замираю. Там, на кухонной занавеске, та же ткань. Белая, с синими цветочками. Мама такую в одном месте покупала, в девяностые. Не бывает такой больше. Да и я таких занавесок нигде не видела. Подхожу ближе. У края — маленькая дырочка, прожжённая свечкой. Я её помню. Это мои занавески. Те самые.
Возвращаюсь за стол. Меня трясёт. Витя говорит о чём-то с её мужем, девочка смеётся, а я сижу и думаю: вот она, моя ткань. Моё окно. Моя кухня — у чужого человека.
На обратном пути я молчала. Витя не сразу заметил.
— Что случилось?
— Там мои занавески, — говорю. — Пошли в сарай, я покажу.
Мы открыли сарай. Там висели остатки старых тряпок. А тех, что мама шила — не было. Ни одной.
— Может, ты сама отдала ей?
— Я что, ненормальная? — Я едва не закричала. — Я бы их и на даче ни за что не сняла. Я их обожаю. Это память.
Он почесал затылок.
— Поговорить с ней?
— А что я скажу? Верни, ты их украла?
— А что ты хочешь?
Я не знала. Я не спала всю ночь. Наутро пошла к Валентине Петровне. Поговорить. Как будто не про занавески, а вообще — по-женски.
Она сидела у себя на веранде, укутанная в платок, читала газету. Я рассказала. Без эмоций. Просто факты.
Она смотрела внимательно, потом кивнула.
— А я-то думаю, чего она всё лето с тележкой ходит. Всё у неё «в магазин». А обратно — с коробками. Но у них ничего не появляется. А вон оно как.
— Вы думаете, это правда она?
— А кто же ещё? Я её пару раз видела у ваших ворот. Думала, может, вместе что делаете.
Мы помолчали.
— Ларочка, — сказала она вдруг. — Ты в полицию не пойдёшь. Я тебя знаю. Но ты поговори с ней. И сделай так, чтобы она поняла: ты всё знаешь.
Я не хотела. Мне было стыдно. Неловко. Но через день, набравшись духу, я подошла к её калитке. Она поливала огурцы.
— Галя, можно тебя на минутку?
Она выпрямилась. Лейка в руке дрожала.
— Да, Ларисочка, что такое?
— Я тут у тебя в доме была… — начала я. — И увидела занавески. Мои. С дырочкой. Такие у мамы были. Я их берегла.
Она побледнела. Опустила глаза.
— Я… нашла их. У мусорки. Думала, выбросили. Они там в пакете лежали. Я правда… не знала, что это твоё.
— У нас нет мусорки. И в пакете они у меня не лежали. Они висели на окне. До тех пор, пока не пропали.
Она молчала.
— Галя. Я не буду писать заявление. Но ты знаешь, как это называется?
Она кивнула. Её губы задрожали.
— Верни мне всё, что брала. Или скажи, если что-то испортилось. Я не хочу скандалов. Но хочу, чтобы ты поняла: я не дура.
На следующий день у моей двери стояла коробка. Там были перчатки, крышки, банка с огурцами (другая, но похожая), проволока, какой-то старый нож. И занавески. Сложенные аккуратно. Стиранные.
Больше мы не разговаривали. Осенью она продала дачу. Говорили, что из-за долгов. Я не лезла.
Я просто снова повесила свои занавески. И каждый раз, глядя на них, вспоминала: доброта — это хорошо. Но границы — тоже нужны.