Следующая неделя закружила Ольгу Петровну в какой-то странной сумятице — вроде дом и полон, а будто ни с кем уже не поговоришь по-настоящему.
С утра она, как заведённая, резала хлеб для завтрака, молча ставила чашку соседней тарелкой: «Никитушка, а тебе с сыром или с вареньем? Может, яичницу по-особенному сделать?»
Из-за двери глухо:
— Принеси просто чаю...
И опять — телефон под носом, на наушниках музыка, а изо рта — два слова, не больше. Ольга Петровна не привыкла к таким коротким разговорам. Неловко звенели чашки о блюдца — как будто делали попытку поговорить за двоих.
Она вытирала крошки, складывала тарелки в мойку, засматривалась сквозь окно на суетливый двор. На улице уже распускались первые липы и ревели мальчишки во дворе — совсем как когда-то, двадцать лет назад, когда её Ирина бегала туда-сюда с ленточками в косах и синими коленками.
Почему же пока рядом Никита — дом ощущался пустым?
Но всё чаще замечала: на столе — грязные чашки. В прихожей — куча обуви, чужая, разбросанная, словно кто-то сбрасывал с себя весь день, чтобы только не возвращаться обратно. На полу — крошки и фантики. Нет, не со зла, просто… как будто его тут и нет — он живёт в своей комнате, в своём мире.
Ближе к обеду к ней зашла Зоя:
— Ну, рассказывай!
Ольга Петровна налила по чашке чаю, улыбнулась, но взгляд — вдаль, над столом.
— Как сама думаешь, Зоенька? Радовалась, что Никита поживёт, хоть погрею своё материнское сердце. А теперь… Не вижу его почти. Как будто и не мой внук вовсе.
Зоя, как всегда, смотрела лукаво, чуть насмешливо — но по-доброму:
— Ты бы знала, сколько женщин так мучаются. Нам, подружка, всё кажется — стоит только побольше заботы, поучастливее накормить, погладить — и семья сблизится снова. А у молодых… у них всё по-другому. Они теперь гости у нас, а мы — как бы обслугой становимся незаметно.
Ольга Петровна немного смутилась:
— Да уж, гость-то как мой… Только хозяйничает, не убирает, а если попрошу — словно одолжение делает. Я устала. Даже свои тапочки найти не могу, и чай — если к обеду сварю, то потом кружки собираю по всей квартире.
Зоя подмигнула:
— Тебе нужно разговаривать с ним как со взрослым, а не как с ребенком. Не убирать за ним, не растекаться заботой так, что твой дом превратится в проходной двор.
Ольга в ответ только рукой махнула:
— Да он жутко обидчивый! Стоит только о чём напомнить — сразу тучи на лбу. Вот что делать?
Подруга, как всегда, права... Только ведь о любви думаешь! Как проще, чем брать и быть, ну... строже. Всё жизнь баловала, а теперь...
Тем временем Никита, будто чувствуя, что его обсуждают, вышел на кухню.
— Бабуль, я пить хочу. Где у тебя стаканы?
— Второй ящик справа, Никитушка...
Не глядя, он налил себе воды, оставил на столе влажный круг от стакана и ушёл обратно — даже спасибо не сказал.
Зоя смотрела на Ольгу с притворным укором:
— Вот, видишь? А ты всё — терпение, да терпение… А обида копится.
Ольга закусила губу:
— Ладно, может, правда, я это... не туда смотрю. Может, надо как-то по-другому… Но ведь жалко — уйдёт, и что?..
Зоя ободряюще взяла её за руку:
— Ты себя прежде всего пожалей. Быть бабушкой — это не значит быть прислугой. Ты имеешь право на покой, Ольга. И всё ещё вправе решать, как тебе хочется жить в СВОЁМ доме.
Ольга впервые за многие годы задумалась: а ведь правда… Разве у неё не может быть собственных желаний и интересов, которые не связаны только с уходом и заботой о других?
Вечером, под убаюкивающий шум телевизора из соседней комнаты, она ловила себя на странном чувстве: сожаление вперемежку с облегчением. А вдруг — правда, стоит посмотреть на себя не глазами бабушки, а женщиной, хозяйкой своего пространства?
Но стоило представить себе разговор с внуком всерьёз… Сердце сбивалось с ритма от тревоги.
Может, всё же обойдётся? Может, к ней вернётся прежний Никита — до ухода Ирины? Может, это просто сложный возраст… Вот неделька, вторая — и всё переменится?
Только где-то, глубоко внутри, уже крепла другая мысль: Я не невидимка… Я не обслуга. Я — Ольга Петровна. Женщина. Человек.
Может, с этого всё и начнётся?..