Сквозь мутное стекло старого окна плескался зимний свет. На батарее, как старушки на лавке, сидели горшочные герани, а за их плечами — раннее апрельское небо, ещё холодное, хоть и белое от солнца.
Внутри было тепло и пахло привычно: щами, которых никто, кроме Ольги Петровны, не умел варить таким образом, чтобы и кусочек лета разливался по комнате, и ощущение уюта возвращалось после трудного дня. Всё здесь — мебель, занавески с вышитыми птицами, дореволюционная сахарница, скрип в полу — казалось, дышало её жизнью. И вот сегодня всё немного изменится.
Звонок в дверь, короткий и смущённо-дребезжащий. Сердце натренированно сжалось: быть добру, наверное... Ольга Петровна по привычке поправила на груди старый фартук: хочется выглядеть «по-домашнему», но не «размазнёй». В коридоре, как в театре ожидания, остановилась — вот оно, начинается новый акт. С той стороны услышалась знакомая, чуть раздражённая нотка — дочка Ирина. За ней — тяжёлое, неуклюжее дыхание Никиты.
— Мам, мы ненадолго, — привычный вход без стука. Но с этой же скороговоркой — взгляд виноватый, как будто заранее просит прощения за что-то ещё не случившееся. — Прости, что не предупредила...
Ольга Петровна, конечно, только улыбнулась:
— Да что ты, милая, у меня всегда рады. Никит, заходи, разувайся — обуваешься, всё, как у себя дома.
Он зашёл неохотно, как будто из вражеской казармы сбежал, а не в бабушкин дом. Высокий, лохматый, с накинутым сверху серым худи. На груди — сумка для ноутбука, из карманов белеют наушники. Какое-то совсем уже взрослое, чужое лицо. Будто Никитой стала тень... куда делся тот мальчишка, что носился между распахнутых окон и клаптиков нарциссов на подоконнике?
— Здравствуй, бабушка, — буркнул и попытался пройти мимо в гостиную.
— Ты хоть разденешься и руки помоешь? Щи горячие стоят. Я ж твои любимые овощи купила, — мягко, с улыбкой тянется к нему за ниточку — может, вспомнит себя маленького...
Он что-то неразборчиво ответил, уткнувшись в телефон, и скользнул в ванную.
Ирина меж тем уже почти спешит обратно к входной двери:
— Мам, у меня с мужем... В общем, надо на время. Никите — сменить обстановку, да и нам выдохнуть. Он просто из дома никуда, чёрт бы его... Учёба, сессия, да сам видишь какой.
Голос дрожит, а взгляд — в пол. Она вроде как и обнимает мать, но будто без тела, только душой, натянутой, как струна.
— Оставлю Никиту на недельку, максимум две, пока... ну, сами разберёмся. Мам, ты уж потерпи. Если что — звони сразу.
Она ещё стояла в коридоре, когда Ольга Петровна снова вышла из кухни с салфеткой в руках, погладила дочь по руке — как в детстве, ещё до всех железных занавесок недоговорённостей.
— Ты не волнуйся, Ириша. Всё будет хорошо, я же с радостью...
Молодая женщина на секунду задержала взгляд, будто хотела сказать что-то важное — и не смогла. Только головой качнула, как будто себя убеждает, и ушла, быстро, не оборачиваясь.
В квартире осталась тишина, будто разом вымерли и чайник, и радио, и часы. Только отчётливое «хлюп» крана нарушало новое, настороженное пространство.
Вот и всё. Теперь мы двое. Бабушка — и внук. Снова дом не пустой. И хорошо. Всё хорошо...
В этот вечер Ольга Петровна приготовила на стол всё, что так любил когда-то Никита: сырники, квашенные яблоки, горячие щи. Как в праздники. Глаза блестели от тоски и радости одновременно — ведь он здесь, пусть и на время, пусть и вырос без её ведома из пятилетнего мальчишки.
— Угощайся, Никитушка. Твои любимые морковные сырники...
— А я не ем сладкое, бабуль, — не поднимая головы от телефона, и тут же: — Ты вайфай раздаёшь?
Ольга Петровна растерянно улыбнулась — как это: не ест?.. А любимое? А вкус детства? Но промолчала, потом осторожно спросила про сессию, про друзей. Ответ короткий, как автоматная очередь: «Да нормально... Всё в универе». Потом добавил:
— Мне розетку бы, ноут зарядить.
Вечер прошёл в тишине и в тихом разочаровании. Она слышала, как он смеётся в наушниках, спорит громко в компьютере. Он жил... не с ней, а как будто мимо, скользя по границе её мира, но не переступая в него по-настоящему.
Быть бабушкой — одно на словах, а на деле — иной смысл. Кто теперь гость в этом доме?..
В окно падал тусклый снег, перекрывая всю надежду, но Ольга Петровна гнала прочь плохие мысли. «Завтра — обязательно всё изменится. Главное — терпение. Главное — любовь. Всё будет как прежде, я ведь ему нужна...»
Но вскользь по душе прошёл холодок: а если вдруг — не нужна?