…Как только нога переступает порог барахолки, душа, без спросу, отправляется в воспоминания давних лет. Но нет здесь теплых ностальгических чувств по эпохе 80-х. Сердце леденеет, уносясь в промозглые годы послевоенных лет и, возможно, дальше - в ту пору, когда еще было неведомо слово «война». Когда оно не кололо кожу пальцев, сжимающих автомат… Но это лишь если хватит мужества пройти дальше, глядя на разложенные на прилавках вещи и душащее, стойкое ощущение того, что ты здесь - гость. А гостей, как правило, любят рассматривать… И вовсе не ты здесь главный наблюдатель всего старинного, при взгляде на которое произносится в голове: «Затхлость…». Все то, что не первые годы лежит здесь в ожидании своего череда, по-прежнему живо, хоть и поросло пылью.
…Чьи-то очки. Целый стол очков в разных оправах, давно покрытых маленькими трещинами. Кто знает, кому они принадлежали?.. А так и видится милое и смущенное, юное лицо, прячущее робкий взгляд своих глаз в бликах линз. Теперь же не ведомо ни имя, ни внешность того человека. Только линзы все продолжают отражать лучи света: тоскливо и жалостливо, забыв, какие руки нервно поправляли их, съезжающих с переносицы.
Стопки кассет, которые, кажется, вот-вот должны затрещать и начать играть - лишь протяни руку, вставь в магнитофон! Продавцы - старики да бабушки - галдят каждый о своем. Мужчины, конечно, не гнушаясь в выражениях, обсуждают историю - стоит только догадываться, что прячется за паутиной морщин, какие события застали мутные глаза на своем веку?
…Бесчисленное количество кукол. И каждая, как на подбор, вызывает чувства, леденящие душу. Словно ты где-то видел их, в другой жизни, трогал некогда заботливо уложенные в прически мягкие кудри. Как будто именно ты был безмолвным свидетелем первой встречи хозяйки с этой куклой: так и видится дочь русского барина, с любопытством разглядывающая лицо подаренной игрушки. А детские губы, удивленно вытянутые в трубочку от восторга перед красивой куклой, шепчут с теплом и любовью: «А звать тебя Катюшей…».
Но маменька уже позвала к столу. Слышится из обеденной мелодия фортепиано, которую перебирают тонкие и изящные пальцы старшей сестры. Катюша так и осталась стоять в полумраке комнаты, тут же охладевшей после того, как дверь захлопнулась за юной хозяйкой.
«Встретятся ли они еще раз? Сколько еще дней в идеально глянцевом белом лике куклы отразится детское лицо, счастливо и восхищенно глядящее на новоиспеченную «подружку»? Сколько еще перед тем, как произойдет что-то переломное, от чего минет целая эпоха, а девичьи, облюбившие игрушку руки окажутся далеко-далеко, неизвестно, сохранившие ли живое тепло, за мириадой иных потрясений совсем забывшие свою Катерину?» - вопросы, тяжелые и пугающие, но красноречиво отображающиеся во взгляде каждой куклы: рот ведь неживой, как же еще выразить свою боль и оскорбление, чувство предательства, если не взглядом?..
В каждый очах - и лазурно-голубых, чище неба, и в пронзительно карие, подобно черной ночи - отражался этот горестный, почти человеческий эллипсизм, желание понять, куда же мог деться тот ребенок, что когда-то давно одухотворил ее своей любовью - то, что, был бы голос, было бы живое, бьющееся сердце, они бы непременно поведали на смертном одре…Ведь какая жизнь без хозяина?
Поезд уносит все дальше от этого места, а в памяти так и остались высеченными навек холодные палые руки, протянутые с таким отчаянием, словно все эти куклы - неоплаканные дети, сознание которых заключено в пронзительно-холодную голову с искусственными, давно неопрятными волосами. И этими руками они пытаются заглянуть в душу каждого, почувствовать, не та ли эта девица, когда-то приласкавшая их и внезапно исчезнувшая, бросив на холодном полу?..
В голове так и проносится, как мужчина, хозяин очередного прилавка, проводил мою фигуру медленным холодящим взглядом. На его руке был бибабо в виде лисицы. Он едва заметно кивнул мне вслед, согнув руку так, словно сама лисичка глубоко мне поклонилась, и прошептал: «Пожалуйста, пожалуйста…»…
Над головой, прибитые к потолку, висят репродукции советских плакатов военных лет. Уже у выхода алеет Родина-мать, зовущая, указывающая рукой на вражеские штыки. А в голове, как морок, звучат песни, под которые уходили из отчего дома солдаты: тоскливые, распеваемые юными и звонкими голосами солдаток, только проводивших женихов и мужей на фронт, и старческой хрипотцой матерей, которым еще только предстояло пережить извещения о смертях…