Лес начинался там, где заканчивался страх. Сосны стояли слишком ровно, будто их посадили по линейке мертвого картографа. Тропинки вели вглубь, но не наружу — компас здесь врал, стрелка дрожала, как загнанная лиса. Первые пропажи заметили грибники: корзины, полные лисичек, оставались нетронутыми, а рядом валялись сапоги. Не пустые. Внутри копошилось нечто — черное, жирное, с лапками, как у крестовиков, но крупнее. Следов вокруг не находили. Только на стволах — шрамы, будто что-то огромное и мягкое продиралось сквозь древесину, не ломая ее.
Воздух здесь пах не сосновой смолой, а старыми книгами, залитыми уксусом. По ночам с веток капало не вода, а густая субстанция, оставляющая на камнях ожоги. Птицы не пели. Белки не прыгали. Зато в сумерках между стволами мелькали силуэты: слишком низкие для человека, слишком быстрые для зверя. Охотники, осмелившиеся войти с ружьями, возвращались без патронов. И без памяти. «Как будто мозги вынули ковшом», — бормотал один, тыча пальцем в карту, где лес был закрашен чернилами.
Потом пришла засуха. Ручейки высохли, обнажив дно, усеянное костями. Не оленями, не кабанами — ребра срослись в решетку, черепа имели по семь глазниц. А однажды у края чащи нашли ботинок. Кожаный, мужской, внутри — клубок паутины с яйцами. Они пульсировали, будто сердца. Когда шериф ткнул в гнездо палкой, из ботинка вырвалось облако существ: не насекомые, не летучие мыши. Крылья как пергамент, глаза как расплавленное стекло. Они кружили над людьми, не касаясь их, а потом ринулись к лесу, сливаясь с тенями стволов.
Сейчас лес расширяется. Каждую весну граница сдвигается на метр. Трава на опушке не зеленая — серая, вязкая, пахнет гнилыми зубами. Ученые твердят о мутировавших грибах, сектанты — о богах. Но правда где-то посередине: в тех, кто живет в стволах. Не духах. Не зверях. Они старше фотосинтеза. Их тела — это древесина, перемолотая в плоть, их голоса — треск лопающихся сосудов в листьях. Они не охотятся. Они растут. И для роста нужен фосфор. Кости. Мозги.
Последняя находка — детская туфелька у пня. Внутри, вместо стельки, лежал зуб. Человеческий. А на подошве — узор, повторяющий линии коры. Как отпечаток. Как приглашение.
