— Не вздумай идти мимо её дома после заката. Даже если приспичит, потерпи, обойди через поле, — сказала мне тётка, в первый же день, как я приехал в их глухую деревню.
— Почему? — спросил я, отрывая взгляд от телефона.
— Потому что она уже ждёт кого-то. А ночью ей проще разговаривать.
Так началось моё лето в деревне Ломки. Сами понимаете, название уже какое-то... неуютное. И я бы, может, не придал всему этому значения, если бы дальше всё не покатилось так, будто я в плохом сне.
Официально её звали Фекла Михайловна. Но в деревне её называли просто — Ведьма.
Нет, никто прямо не кричал ей в спину: "Сгинь, колдунья!", Но никто и не здоровался. И уж точно никто не заходил к ней домой.
Жила она на отшибе — серый, перекошенный дом, с заваленной крышей, одиноко торчал возле оврага. Весь обвит чёрной бузиной, будто лес сам хотел его сжать в объятиях.
Когда я в первый раз увидел Феклу, она стояла босиком на крыльце. Маленькая, сухая, как корень лопуха. Волосы — спутанный веник, глаза — будто светятся. И смотрела прямо на меня, как будто знала, что я приеду.
— Видел, значит, — буркнула тётка, когда я ей рассказал.
— Ладно. Только не смотри ей в глаза. И не говори ничего, если она первая заговорит.
— А почему?
— А потому что потом уже не отвертишься. Если она тебя выбрала — значит, выбрала.
Ровно через неделю, я проснулся от того, что в доме было... тихо. Какая-то не деревенская тишина, где за окном всегда кто-то косит, где коровы мычат и петухи орут. Нет. Это была давящая тишина — как в старом погребе.
На улице уже толпились люди. Никто не плакал. Никто не звал батюшку. Просто все молча смотрели на дом Феклы.
— Всё. Померла! — тётка стояла у окна.
— Теперь надо крышу ломать.
— Чего?
— Крышу, говорю, снимать. Иначе она не уйдёт. Иначе будет сидеть под потолком, как паук. И ждать, пока кто-то дверь откроет.
Сказано это было так спокойно, как будто речь шла не о ведьме, а о проклятом дымоходе. Но люди начали собираться с инструментами.
Я реально подумал, что они все с ума сошли. Какое "не уйдёт"? Какая крыша? А потом один мужик, здоровый такой, с глазами, как уголь, сказал:
— Если не снять — будет ходить по домам. Она уже не телом, но ещё не духом. Она как... дым. И если крышу не сломать, она в дымоход к тебе и зайдёт.
И тут я увидел, как ребёнок, лет пяти, вдруг начал плакать, глядя на небо.
— Мам, она там... Она смотрит на нас...
И всё. Ни одна мать больше не оставляла дома свое дитя. Ни один старик не остался спать один в своей избе.
Пошло что-то по деревне. Сначала просто странное — запах гари без огня. Потом — звуки. Кто-то крался ночью по чердакам. Кто-то шёптал из трубы.
Одна старушка наутро с ума сошла. Кричала, что ей в ухо дышали, и её ухо стало гнилое.
А я всё думал:
— Может, просто массовая истерия?
А потом, я не знаю, что на меня нашло. Сказал, что хочу помочь. Тогда мне выдали лом и фонарь.
Дом Феклы казался мёртвым и голодным. Пахло странно — не смертью, а как будто сухими травами и землёй. И ещё чем-то кислым, будто старым молоком.
Залез я на чердак... и пожалел.
На полу, прямо под крышей, было выложено что-то вроде круга. Из верёвок, сухих веток, камней и... волос. Много волос. И в центре — кукла. Самодельная, тряпичная. И лицо у неё — моё. Честно. Ну как моё. Как будто кто-то рисовал его по памяти.
А потом мне стало плохо. В голове зашумело, затошнило, и вдруг — голос.
— Ты ведь сам пришёл.
Я не закричал. Я просто замер.
— Я тебя ещё весной увидела... Ты шёл тогда, смеялся. Мне стало грустно.
Я пытался нащупать телефон — но руки как в вате. Свет фонаря мерцал.
— Мне не с кем было говорить. А ты бы мог. Только ты бы не остался. Никто не остаётся.
Я сорвался вниз. Не помню как. Помню, как тётка трясла меня, и на лице её был настоящий страх.
— Ты с ней говорил?!
— Нет, — соврал я.
— Значит, всё ещё можно спасти.
Почему ломают крышу?
Позвольте объяснить.
Когда умирает ведьма, её душа не уходит сразу. Она остаётся. И первое, что она делает — прячется под крышей. Там, где темно и сухо. Там, где висит паутина, где шуршит мышь — вот её новый дом.
Если крышу не сломать, она будет сидеть там. Иногда — годами. Иногда — столетиями. И ждать, пока кто-то войдёт. Откроет. Позовёт.
Потому что ведьма без тела — это ещё страшнее.
Она уже не женщина. Она уже не живое.
Она — пыль. Шёпот. Мрак в углу.
И единственное, что мешает ей выйти — это целая крыша над головой.
---------
Через два дня деревня выдохнула. Крышу сняли, чердак сожгли, и вроде всё стихло. Даже небо стало чище.
Но я знал, что нет. Потому что каждую ночь она теперь снилась мне.
И в каждом сне она говорила:
— Крыша не спасает, если тебя уже выбрали.
Я уехал. Забыл про деревню. Занялся делами.
Но однажды ко мне в квартиру стали приходить запахи — той самой гари. А потом в вентиляции я услышал шаги.
И однажды я проснулся — а на потолке была нарисована тряпичная кукла. С моим лицом.
А вы знали, почему в старину ведьм хоронили отдельно, в лесу, и всегда ломали крышу их дома?
Потому что ведьма — не умирает.
Она переходит.
И если не дать ей выйти — она найдёт другой путь. Через дымоход. Через чердак. Через ваш сон.
И кто знает, может она уже сидит у вас под крышей?
Слушает.
Дышит вам в ухо.
Ждёт.