Так назвал, потому что Фёдор Абрамов как раз из архангельской деревни Верколы, а там, напротив, через реку Пинега монастырь отрока Артемия Веркольского.
Фёдор Александрович всегда звал приехать к нему, в Верколу. Конечно, после его трилогии «Пряслины», после знаменитого «Письма землякам», хотелось. Да и личность его была самая незаурядная. На съездах писателей, на пленумах только его выступления и ждали. Его защита человека на земле - главного кормильца и поильца, главного человека, двигающего историю, вызывало огромное уважение. А голос у него был — труба иерихонская.
Правда, он меня однажды ошарашил. Сказав: «Мы к тебе долго присматривались, — тут же спросил: — Ты хотел стать писателем?» —
«Да, с детства», — радостно ответил я. — «Тогда зачем женился?» —
Я растерялся, как зачем? Даже и не знал, что ответить. А он добавил ещё вопрос: «Ну ладно, женился, а зачем дети?» Ну это уже было для меня непонятным. — «Ты русский писатель, русский! — твёрдо заговорил он. — У тебя ничего не должно быть, кроме обязательств перед Россией. Ничего, никто не должен мешать служению России!»
Совсем незадолго до ухода его в лучший мир мы обедали с ним. Только что прошла премьера спектакля в театре на Таганке «Деревянные кони», прошла не просто с успехом, а сенсационно: столичный театр заговорил о русском народе. Я обещал приехать в Верколу. И обещание выполнил. Но уже после его кончины. Поехали из Москвы вместе: Солоухин, Личутин, Золотусский. В Ленинграде присоединился Василий Белов. И вот, сразу скажу: какая была тяжкая и напряженная процедура гражданской панихиды в Доме писателей в Ленинграде, и какое же отрадное и, снимающее с души печаль, прощание в самой Верколе. Там он родился, жил, оттуда ушел в большую жизнь, воевал, был ранен и всегда возвращался. И дом в Верколе на высоком берегу Пинеги выстроил. И вернулся в него навсегда. Не в него, а в могилу рядом с ним.
Тогда только что наши войска вошли в Афганистан. И уже были жертвы. Сказать вслух об этом опасались. Вдова писателя Людмила Владимировна добилась, чтобы слово на гражданской панихиде дали и Белову. «Иначе, — говорила она представителю обкома КПСС, — я вам такой скандал у гроба устрою…». Кроме Белова речи были дежурными. Даже оскорбительно звучало слово Гранина, писателя-очеркиста: «Ах, Федя, Федя, как ты рано ушёл, как ты много обещал». Обещал чего? Обещал кому? Уже столько было Абрамовым написано о страданиях русских северных земель. «Деревянные кони», «Пелагея и Алька», тетралогия «Пряслины» (Дом, Пути-перепутья, Братья и сестры, Две зимы, три лета). Ленинградский молодёжный театр полюбил прозу Абрамова, ездил со спектаклем «Братья и сёстры» и по стране, и в Финляндию. Они и звали свой коллектив Братья и сёстры. Были на похоронах.
Из Ленинграда летели самолётом до Архангельска. Там гроб перегрузили на машину и поехали в Верколу. Ехали долго. Половина мая, уже северные белые ночи. И по всей дороге стояли и встречались в последний раз со своим писателем его читатели. Останавливались.
После полуночи приехали. Гроб занесли в Дом культуры. А наутро в Верколу приехал большой автобус с певцами знаменитого Северного хора. О, как они пели любимую Абрамовым песню «Травушка-муравушка». «Ой, по этой травушке ходить, не находиться. Ой, на Русь-земелюшку глядеть не наглядеться». Он свои небольшие рассказы собирал в книгу «Трава-мурава». Люди шли и шли. Несли рыбники, перезимовавшие ягоды клюкву, морошку. У меня морошка всегда вызывает мысли о Пушкине, он как раз морошку просил, когда умирал.
В последние годы он пришёл к написанию православных рассказов, объединённых в «Чистую книгу» с главной героиней, песельницей и молитвенницей Махонькой. Гордился сказителями северных просторов, особенно Кривополеновой.
— Коммунисты берут всё лучшее из Православия. «Моральный кодекс строителя коммунизма» — это же Заповеди Божии, — говорил он. — Но не так бы это надо было. За что же тогда взрывали храмы?
Обедали с ним и Беловым за десять дней до операции в ресторане гостиницы «Россия».
— Пустячная операция. Сделают, и я в Верколу. Смотрите, держите слово: в монастырь повезу. Развалины, а надо возрождать.
Василий Иванович всё поддразнивал Абрамова, который заказал сёмгу:
— Что ж ты такой не последовательный, то сёмгу заказываешь, то повесть пишешь «Жила-была сёмужка».
И вот — мы сдержали слово, приехали. Только не Федор Александрович встречал нас, а его дом, его могила. И Солоухин говорит над отверстой землёй:
— «Земля еси и в землю отыдеши», вот слова из погребальной православной молитвы. И счастлив раб Божий Феодор, что вернулся в родную землю.
Потом поминки. И опять незабвенное до слёз: «Ой, по этой травушке-муравушке ходить, не находиться…».
Не забыть, как мы тогда с Заболоцким потеряли Василия Ивановича и искали. И нашли на берегу Северной Двины, широкой, холодной, грустящей вместе с нами. Сидел, сгорбясь, в телогрейке.
— Вот ещё два-три русских писателя уйдут, и что дальше? И хлынет в литературу орда либералов и космополитов, и что? И задавят русскую литературу. Школу задавят, заставят считать русской литературой Солженицына, Окуджаву, Рыбакова и славить комиссаров в пыльных шлемах?
Настиг нас на берегу односельчанин писателя, забыл фамилию. Принёс и то, чем полагалось помянуть раба Божия Феодора и то, чем можно было заесть то, чем нужно было помянуть. Прекраснейший, ароматнейший, вкуснейший рыбный пирог. И ещё он поделился с нами тем, что его тяготило:
— Вот говорят, Абрамов в Смерше служил, а это вроде как… — и замолчал.
— Вроде как что? — вскинулся Василий Иванович, — клеймо вроде как? Да? Смерш? И что? А что, не было врагов в тылу, диверсий не было, предателей? Да это важнейшая служба.
— Да, да, — обрадовался мужчина, — да. А то у нас читают разное, слушают тоже «голоса». А так мы Фёдора Александровича ценим. Хоть он нас крепко отругал. Верно же: хуже стали работать, верно. Сидим, бывало, на берегу, здоровье поправляем после вчерашнего. Идёт. «Чего, ребята, опять керосините? Ой, смотрите!»
А Смершем этим Абрамова заглазно и писатели поминали. Но что с писателей возьмёшь, кроме анализов: зависть — их родовая болезнь.
Письмо Абрамова землякам напоминает «Вологодскую свадьбу» Александра Яшина. Та же суровость в обличениях плохого отношения к земле-кормилице, осуждение пьянства, разгильдяйства, бегства в город. Там, где Василий Иванович оправдывал бы земляков, там Фёдор Александрович их не щадил. И они частенько схватывались. А если ещё к ним подходил ярый спорщик Владимир Личутин, тут только перья летели.
Ах, услышать сейчас бы их, драгоценных наших писателей-северян!
Автор: Владимир Крупин Источник: газета Слово № 2, 2025 Подписывайтесь на газету «Слово»! Подписной индекс: П4244 (индекс каталога Почты России) Подписаться на Почте России через интернет можно здесь Подписку также можно оформить через следующие агентства: ГК «Урал-Пресс» — (подписка в России и за рубежом) ООО «Деловая Пресса» — (цена указана с учётом доставки заказной бандеролью) «Ист Вью» электронная версия