---
Когда скрипят половицы
Дом Ирины дышал тишиной. Каждое утро Ваня просыпался от скрипа половиц — мать ходила по комнатам, как тень, проверяя замки. «Окна закрыты? Двери на запоре?» — её голос напоминал шелест сухих листьев. Сегодня, как и всегда, на столе стояла овсянка без сахара. Ваня ковырял ложкой комки, думая о кактусе в спальне. Мать запретила поливать его: «Растениям не нужна жалость». Но он тайком выливал в горшок воду из стакана, шепча: «Ты же не расскажешь?»
За забором послышался смех. Ваня прильнул к щели в ставне — Оля кружилась во дворе тети Томы, ловя солнечных зайчиков. Её рыжие волосы горели, как осенние клены. «Почему ей можно?» — сжал он кулаки, но тут же одернул себя. Мать говорила, что за забором — чужие. Там, где смех, всегда прячется беда.
---
Каша с абрикосами
— Ивашка, иди к нам! — Оля махала рукой, стоя на лестнице у забора. Её голос звенел, как колокольчик. Ваня оглянулся: мать спала, сонную от таблеток.
Тетя Тома встретила его кашей, пахнущей медом и детством. «Ешь, солнышко», — улыбнулась она, и её браслет из пустышек звякнул. Ваня спросил про фото на стене — женщину с двумя младенцами. Тетя Тома вдруг побледнела: «Это… моя сестра. Она умерла».
Оля протянула ему стеклышко: «Посмотри, мир становится волшебным!» Ваня поднес его к глазу и ахнул: двор, разбитый на сотни осколков, сиял, как мозаика. «Это мой секрет, — прошептала Оля. — Когда страшно, я делаю боль маленькой».
---
Коробка в подвале
Ночью Ваня спустился в подвал. Пыльная коробка под лестницей манила, как запретный плод. Внутри — вышитый платок с именем «Анна», погремушка и фото: мать, молодая, держит двух младенцев. На обороте дрожащая надпись: «Оля и Ваня, 1 год».
Сердце заколотилось. Он вспомнил, как Оля назвала его «братиком», а потом заплакала без причины. Из спальни донесся рыдающий голос матери: «Прости, я не могла иначе…» Ваня прижал платок к груди — он пах ромашкой и слезами.
---
Тень на заборе
Оля исчезла. Тетя Тома, красноглазая, сказала: «Уехала ненадолго». Но Ваня знал — врали. В доме соседки он нашел свою фотографию в рамке. На обратной стороне — дата, совпадающая с днем смерти отца.
— Почему я здесь? — ворвался он к матери, держа снимок дрожащими руками.
Ирина уронила чашку. Осколки разлетелись, как осколки правды: «Твой отец… умер в день вашего рождения. Врачи сказали, болезнь наследственная. Я отдала Олю Томе, чтобы… чтобы не потерять обоих».
Ваня разбил вазу с прахом отца. Прах смешался со слезами. «Ты украла у меня солнце», — прошептал он, но в её глазах увидел ту же пустоту, что и в своем зеркале.
---
Косточка в кармане
Оля вернулась бледной, но улыбающейся. «Сердце барахлит, как у папы, — сказала она, доставая горсть абрикосовых косточек. — Будем сажать?»
Ваня переехал к тете Томе. Каждое утро он клал на порог дома матери косточку — символ надежды, что однажды из страха прорастет любовь.
В последней главе Ирина открыла окно. Ветер ворвался в дом, унося запах ромашки. А Ваня и Оля закопали косточку у забора.
— Вырастет ли оно? — спросила Оля.
— Не знаю, — ответил Ваня. — Но если будем поливать…
Дерево будет расти двадцать лет. Или пятьдесят. А может, они пересадят его туда, где пахнет ромашкой и корицей.
---