Дождь стучал по стеклу, когда Галина Сергеевна сидела за столом в уютной кухне и в сотый раз перебирала старые фотографии. Вот на снимке — она, шестнадцатилетняя, в платье с кружевными манжетами, на фоне покосившегося деревенского дома. Рядом что-то звякнуло и Галина Сергеевна поморщилась, отвлекаясь от фото. Алина, её невестка, тем временем успешно достала из духовки большой пирог. Сегодня свекровь нарочно не стала готовить. «Пусть почувствует, каково это — стоять у плиты после работы, — подумала она.
— Кажется, подгорело что-то, — буркнула Галина Сергеевна, щёлкая ногтем по стеклянной рамке.
Алина вздрогнула, но промолчала. Она уже научилась не реагировать на колкости. Спустя год замужества её стрессоустойчивость сильно повысилась.
Запах корицы и яблок разносился по квартире, и Галине Сергеевне вдруг резко захотелось хлопнуть дверью, выйти на улицу, вдохнуть холодный воздух — лишь бы не чувствовать этот тёплый уютный аромат.
«Как она смеет? Как смеет быть такой... такой...» — пронеслось в голове.
Домашней, правильной, уместной? Даже в мыслях Галина не могла так лестно отзываться о невестке. Просто язык не поворачивался — всё внутри клокотало от раздражения.
***
Мысли Галины Сергеевны, полные непонятной злости, уносились в далёкое прошлое. 40 лет назад в родной деревне она была просто Галей. Галей с косичками, в стоптанных башмаках, которая мечтала о большом городе, где все красивые, где никто не скажет ей: «Галь, да кому ты в городе-то нужна?»
Ей снились витрины, кафе, мужчины в строгих костюмах. Но в реальности Галя видела бесконечные поля, коров, крепкие деревенские дома. Она знала, что жизнь в родном селе не предложит ей ничего выдающегося.
— Выучишься на бухгалтера — и хватит с тебя, — говорила мама.
Покорно мириться с унылой перспективой Галочке не хотелось. Внутри билась наивная, но мотивирующая уверенность: стоит лишь вырваться из деревни, а дальше все устроится само собой. Поэтому, как только исполнилось 17, Галя сбежала. Села на поезд до Москвы с чемоданом, в котором лежали два платья, тетрадка со стихами и 50 рублей, украденные у отца.
Большой город ошеломил девушку: звуки, запахи, люди — всё другое. Галя устроилась в столовую — мыла посуду, чистила картошку. Жила в общежитии, где на восьмерых — одна плита и один туалет на этаже. По ночам плакала от тоски по дому, но утром снова красила губы дешёвой помадой и шла «в бой».
Потом был он. Александр. Отец Максима.
Высокий, с густыми бровями, в кожаном пиджаке — «городской». Образованный и умный, а ещё воспитанный. Саша относился к Гале как-то особенно внимательно, бережно. Настоящий принц, думала Галя.
Отношения быстро развивались. Через два месяца Галя забеременела.
— Ты что, дура? — кричала на неё соседка по общежитию.
— Я его люблю, — шептала Галина, гладя ещё плоский живот.
Тем не менее Галя очень волновалась, как примет её семья Саши. Отца у него не было, а мама, Евгения Петровна, — строгая женщина при должности. Шутка ли, главный бухгалтер на фабрике!
На ужин-знакомство Галя взяла для будущей свекрови гостинец — банку маринованных грибов. Отборных и приготовленных по особому рецепту, которым мама Галины очень гордилась.
— Ой, лесные? — Евгения Петровна взяла банку двумя пальцами, недоверчиво вглядываясь в чуть мутный рассол. — Ты же понимаешь, в городе такие не едят. Можно отравиться.
Галя почувствовала, как жар разливается по лицу. Собственные руки, привыкшие к тяжёлой работе, вдруг показались ей неуклюжими, слишком большими. Галя незаметно вытерла их о подол платья — того самого, синего в цветочек, которое шили вечерами вместе с бабушкой.
— Сашенька, поставь это на балкон, — почти свекровь протянула банку сыну, даже не взглянув на Галю. — У нас скорее всего в холодильнике места не хватит.
Ужин прошёл, но Евгения Петровна прочно поселилась в жизни девушки и влияла на многое. Даже на выбор свадебного платья.
Галина Сергеевна вспомнила, как сидела на диване в гостиной свекрови и бережно разглаживала пальцами вырезанную из журнала картинку. Вот оно, идеальное платье: пышный подол, будто свадебный торт, лиф, обтягивающий талию, а эти воздушные рукава-крылышки из гипюра! И главное — венок из искусственных роз с ниспадающей фатой до самого пола, чтобы все гости ахнули: «Красавица, как актриса в кино!»
Евгения Петровна, взглянув на вырезку, скривила губы и припечатала:
— Безвкусица.
Вместо платья-мечты свекровь выбрала «правильное». Молочно-белое, строгое, без единой рюши с вырезом-лодочкой и длинными рукавами. Никакой фаты — только бутоньерка из искусственных цветов в волосах.
Галя стояла, как кукла, пока ей закалывали волосы. В зеркале отражалось чужое лицо — бледное, с подведёнными глазами. Даже духи ей купили другие, «как у порядочных девушек».
— Ты не обижайся, — шепнул Саша, когда остались одни. — Мама просто хочет, чтобы ты...
— Чтобы я стала другой, — закончила Галя.
После свадьбы жизнь Галины не стала проще. Каждый визит свекрови превращался в экзамен.
— Ты неправильно режешь хлеб, — в тысячный раз придиралась к мелочам Евгения Петровна, наблюдая за невесткой.
Галя кусала губу, чувствуя, как ненависть подкатывает к горлу горячим комом. Саша нежно касался её колена под столом, и злость сменялась обидой.
— Почему он молчит? Почему не защищает? — думала девушка.
Саша искренне не понимал, почему Галя так переживает из-за маминых замечаний.
— Ну подумаешь, сказала про хлеб — она же всем так говорит!
Для него это были просто безобидные привычки Евгении Петровны — как её манера поправлять часы на стене или заставлять всех мыть руки перед едой, даже если они чистые.
Саша, как мог, старался сгладить общение, «случайно» сам нарушал домашние правила. Нарочно резал колбасу толстыми ломтями, хотя Евгения Петровна требовала «прозрачные», и смеялся:
— Ой, мам, ну вот я же тоже деревенский получается!
Евгения Петровна не сдавалась и отвечала Гале:
— Ты и моего внука на манеру свою деревенскую вырастишь!
Чтобы не допустить этого, беременность невестки свекровь также взяла на контроль. Принесла стопку полезных книг: что есть беременным, когда гулять, что делать с новорождённым младенцем, как за ним ухаживать.
— Прочти. В деревнях рожают как попало, потом растят детей, как придётся, а у моего внука гены интеллигентов.
Галя плакала ночами — слишком различались её ожидания от жизни замужем и реальность. Она звонила маме, но та только вздыхала:
— Потерпи, дочка. Ты теперь городская, потому и непривычное всё, чужое.
А потом — годы. Годы, когда Галя доказывала, что достойна. Что она не деревенщина, не случайная девка, не «ну ты понимаешь».
Отца Максима не стало 10 лет назад, но Евгения Петровна была крепкой старушкой и по-прежнему присутствовала в жизни Галины. Свекровь беззаветно любила внука, вполне приняла Алину, как его выбор. Но с Галей так и общалась свысока, через поучения и критику.
***
Когда год назад Максим женился, Галина Сергеевна была в шоке. Да, сыну давно пора остепениться, но что за выбор он сделал. Кругом полно отличных претенденток, а Максимка выбрал серую мышку Алину. Тихая, невзрачная. Разочарование какое-то. Недовольство и желание открыть сыну глаза были так велики, что сдерживать их никак не получалось.
Однажды Алина услышала, как свекровь нарочито громко говорит по телефону: «Да, сынок мой женился... Нет, не скажу что удачно... Из маленького городка она, сама понимаешь...»
Казалось, что в этой истории ничего не изменится. Но однажды за семейным обедом Евгения Петровна сказала:
— Галя... помнишь, как ты в первый раз мой сервиз мыла? Боялась даже дышать рядом с ним.
Галина Сергеевна замерла с вилкой в руке — вспоминания не предвещали ничего хорошего.
— Алина вчера... — свекровь сделала паузу, — так же тряслась, когда фарфор доставала. Прямо как ты тогда.
Тишина.
Вдруг Евгения Петровна потянулась через стол и впервые в жизни погладила руку невестки:
— Прости. Я... несправедлива была.
Этот неожиданный жест перевернул что-то в сознании Галины. Она взглянула на Алину по-новому. Увидела похожие на свои ямочки на щеках при улыбке, тот же упрямый взгляд, когда невестка отстаивала свое. И вдруг Галя поняла, что весь этот год воевала не с Алиной, а со своей собственной молодостью. Пыталась стереть из памяти ту, которой была когда-то сама — простой деревенской девчонкой.
***
Однажды вечером, когда Алина засиделась допоздна за работой, Евгения Петровна неожиданно принесла ей чашку чая — не ту, что обычно, с блюдцем и строгим «Пей, пока горячий», а просто поставила на стол, даже не прокомментировав. И в этом простом жесте не было ни привычной язвительности, ни показной заботы — просто чай, просто потому что поздно.
Алина подняла глаза и увидела, как свекровь быстро уходит, будто стесняясь своего поступка. И в этот момент поняла — ничего больше не нужно выяснять, не нужно копаться в старых обидах.
Так, потихоньку, все и наладилось.
Евгения Петровна перестала придираться к способу нарезки овощей. Галина Сергеевна больше не вздрагивала при каждом звонке свекрови. А Алина... Алина просто перестала ждать подвоха.
Они не устраивали душевных разговоров, не плакали в три ручья, не просили друг у друга прощения. Просто однажды все вдруг осознали — жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на склоки.
Теперь по воскресеньям они вместе пьют чай. Иногда даже молча. И в этом молчании нет напряжения — только тихое, мирное понимание:
Мы разные. Мы сложные. Но мы — семья.
А большего и не нужно.