Когда мы вышли из автобуса, воздух будто сгустился. Это была не жара и не туман — просто странная вязкость, в которой каждый вдох давался чуть тяжелее. Дорога за нами быстро исчезла — водитель не задержался ни на секунду. Ни слова, ни сигнала — только пыль, тающая в янтарном свете.
Я стоял с рюкзаком на спине и смотрел на лес. Он начинался сразу, без поля, без перехода, как будто кто-то отрезал цивилизацию тупым ножом. Желтоватые деревья, кривые, с ободранной корой, стояли неровно, как пьяные часовые. Лес казался молчаливым, но это была не та привычная тишина, к которой мы привыкли в Подмосковье. Здесь она давила.
— Ну чё, идём? — Сергей стоял чуть впереди. Он был главным. Сам выбрал маршрут, сам убедил нас, что знает, куда идти. Сам купил карту.
Я кивнул. Молча. Тогда говорить не хотелось. Кажется, никому не хотелось.
Нас было пятеро. Я — Дима. Катя — с короткими белыми волосами, вечная сдержанность и холодный взгляд, как у бойца. Сашка — худой, в дедовской гимнастёрке, вечно плетущийся позади. Сергей — старший, решительный, иногда резкий. И Руслан — его друг. Они держались вместе, как братья, хотя в жизни были совершенно разные. Руслан больше молчал, но когда говорил, слушали все.
Сначала всё шло по плану. Сергей шёл первым, в руке у него болтался компас. Мы двигались на юго-восток, как и планировали. На солнце полагаться было сложно — оно здесь будто застряло в небе. Не поднималось, не опускалось. Просто висело, как лампа в старой казарме.
Шли медленно, молча. Иногда переглядывались, но почти не говорили. Каждый шаг будто забирал силы. Не потому, что тяжело — просто чувство было странное, будто лес смотрит на тебя. Не ты идёшь сквозь него, а он пропускает тебя, как гостья, не больше.
На третий час начались первые странности.
Я заметил, что стрелка компаса у Сергея больше не дрожит — она вращается. Медленно, будто в масле, кругами. Мы остановились. Сергей выругался. Достал второй — то же самое. Стрелка вела себя так, как будто у нас под ногами огромный магнит, гуляющий из стороны в сторону.
— Бред, — сказал он. — Просто дешёвый хлам.
Но у меня внутри уже поселилось беспокойство.
Катя молчала. Только сжала ремешок рюкзака чуть сильнее. Сашка попробовал наладить рацию — мёртвая тишина. Ни одного сигнала. Будто мы шагнули за край.
Когда стемнело, мы разбили лагерь. В лесу темнота пришла быстро — как будто кто-то выключил свет. Сергей развёл костёр, но огонь горел странно. Пламя не жёлтое, не красное, а какое-то бледно-синее. Оно потрескивало, будто сквозь воду. Дыма почти не было, но воздух стал густым, как в подвале.
Катя долго смотрела в пламя. Словно искала в нём что-то важное. Я подошёл ближе, сел рядом. Она не взглянула на меня, только сказала:
— Здесь... не так, как должно быть.
Я хотел спросить — что именно не так, но не успел.
Внезапно налетел туман. Ни с того, ни с сего. Белый, плотный, липкий. Он не полз, а будто встал стеной между деревьями и нами. В считанные минуты лагерь оказался в изоляции. Звук стал глухим. Я слышал, как Сашка зовёт кого-то — будто издалека, хотя он стоял в пяти шагах.
Я вышел из палатки, чтобы сходить по нужде. Вернулся обратно — и не узнал места. Палатки не было. Костра не было. Только деревья, туман и дикая, непроглядная тишина. Я закричал. Снова. Ещё. В груди закололо. Показалось, что я остался один.
Когда я нашёл их спустя несколько минут, они были так же напуганы, как и я. Никто не спал в ту ночь. Мы сидели ближе к огню, как будто это могло нас спасти.
Сергей снова достал карту. Смотрел на неё, как на врага. Он не ругался, не психовал, просто молчал. А потом прошептал:
— Она изменилась.
Катя сжала его плечо. Сказала твёрдо:
— Завтра пойдём назад. Всё.
Но куда — было не ясно. Никаких ориентиров, ни звёзд, ни реки, ни холма. Всё поглотил лес.
Следующим утром я проснулся первым. Лес выглядел иначе. Свет был такой же — мутный, как простывшее молоко. Но деревья стали... ближе. Будто за ночь подползли вплотную. Даже просвета не видно. Ни неба, ни горизонта.
Я разбудил Сергея. Он молчал. Мы снова двинулись вперёд — уже вслепую.
В тот день еда закончилась. Остался один батон, немного сахара, да банка тушёнки. Мы решили её не открывать. Ещё день протянем.
Я слышал, как Катя ночью разговаривала сама с собой. Шёпотом. Слова не разобрать. В руках у неё был нож.
Когда на третий день мы вышли к старой просеке, сердце екнуло. Там стояли люди. Настоящие. Трое. Один — высокий, в камуфляже. Второй — с рюкзаком больше нашего. И женщина. У неё на плече был шрам.
Они посмотрели на нас, как на детей.
А мы — как на спасение.
**
Они назвались сразу, как будто ждали, что мы испугаемся. Мужчину в камуфляже звали Алексей, второго — Игорь, женщину — Валентина. Я заметил, что Игорь сразу положил руку на плечо Сереже, как старший брат. Это было странно — не по возрасту, скорее по ситуации. Как будто он заранее знал, что Сергей слабее, чем кажется.
Мы присели на поваленное дерево, отдышаться. Я чувствовал, как колотится сердце. Катя стояла, не снимая рюкзака, и просто смотрела. На неё Валентина глянула несколько раз, оценивающе. Женщина была крепкая, морщинистая, с холодными глазами. Ни слова не сказала, но всё в её лице читалось: «Не верю».
— Сколько дней вы в лесу? — спросил Алексей, наливая нам воду из фляги.
— Пять. Может, шесть. Мы сбились с маршрута, компасы сошли с ума.
Он кивнул. Словно это было обычное дело.
— Здесь такое бывает. Вы не первые. Этот участок — между зонами. Ни на одной карте нет. Когда-то здесь была деревня, потом — сторожка. Мы идём туда. Там можно заночевать.
Все молча посмотрели на Сергея. Он кивнул. Решено.
Мы пошли вместе. Шли долго. Лес не кончался. Я всё ждал — когда же он разрежется, даст простор. Но нет. Деревья как будто сдвигались плотнее, чем дальше — тем теснее. Через пару часов мне стало трудно дышать. Будто воздух кончался. В лицо летели странные мошки — мелкие, чёрные, без крыльев. Они липли к коже, к губам, к глазам. Я не знал, откуда они берутся — но казалось, будто сами деревья их рождают.
Катя шла рядом. Она шептала: «Смотри под ноги». Я и сам видел — мхи были чёрные, сырые, как будто что-то под ними дышит. Один раз я наступил — и мох с хлюпаньем провалился, будто под ним что-то было.
Сторожка действительно оказалась. Маленькое, покосившееся здание, словно забытая кость в этом лесу. Окна заколочены, дверь перекошена, крыша провалилась в одном углу. Но внутри было сухо. Пахло гнилым деревом и чем-то ещё... сладким, чуть приторным, как в морге.
Они развели костёр. Алексей порезал хлеб, достал тушёнку — не нашу, свою. Валентина, ни слова не говоря, сидела у стены, прислонившись к рюкзаку. Лицо у неё было жёстким. У меня закралось подозрение — она здесь против воли.
— А вы кто вообще? — вдруг спросил Сашка. Голос был резкий. Он уставал, боялся — и в голосе это чувствовалось.
Алексей улыбнулся. Губами. Глаза остались пустыми.
— Поисковики. Неофициальные. Людей ищем, заблудившихся. А ещё — следы старых маршрутов. Сами знаете, зона живая.
Я ничего не знал. И не хотел знать.
Ночью я не спал. Катя тоже. Она держала нож в руке, почти не дышала. Я слышал, как Валентина выходит наружу — шаги по полу, потом тишина. Через несколько минут к сторожке подошёл кто-то ещё. Шагов было много — но никто не зашёл. Только стояли. Как тени за дверью.
Я не знал, сплю я или нет. Только знал: если дверь откроется — лучше сразу бежать.
Но никто не вошёл. И это пугало ещё больше.
Утром было тихо. Сергей нашёл в углу старый рюкзак. Не их. Чужой. Внутри — свёртки денег, туго перевязанные. Заплесневелые рубли. Банкноты восьмидесятых. Он показал только мне.
— Смотри, — прошептал он. — Это... тысяч двадцать.
Я сглотнул. У нас еды — на день. Воды — чуть-чуть. Спичек осталось пять. И вот — деньги. Деньги, которые здесь ничего не значат, но в Москве могли бы решить многое. Он сложил их обратно. Притянул молнию. Глубоко. И не сказал остальным.
Мы вышли на тропу после завтрака. Алексей вёл вперёд, Валентина шла замыкающей. Но Игоря я не видел. Когда спросил — сказали: ушёл по нужде.
Он не вернулся.
Я повернулся к Кате. Она только пожала плечами. В её взгляде было всё: недоверие, страх, решение. Мы были втянуты в игру, правила которой знали не мы.
Когда мы разбили лагерь ближе к вечеру, Сергей снова достал рюкзак. Он смотрел в сторону, но я знал, о чём он думает.
Катя села рядом. Сказала тихо:
— Я видела, что ты прятал. Не повторяй ошибок. Здесь деньги не спасут.
Он молчал. А потом выдохнул:
— Я никому не скажу. Ни слова. Просто… это ведь знак. Мы должны были их найти. Это как... компенсация.
— За что? — спросил я. — За страх?
Он ничего не ответил. Только лёг на спину, отвернулся.
Ночью снова пришёл туман. На этот раз — с запахом. Как будто сгоревший сахар. Он застилал лёгкие, в горле першило. Сашка проснулся в панике, кричал: «Кто-то тянет за ногу!» — но рядом никого не было.
Когда утро пришло — одного из нас уже не стало.
Руслан.
Просто исчез. Ни следа, ни шума, ни крови. Только нож, валяющийся рядом с тем местом, где он спал. И порванная ткань его рюкзака, зацепившаяся за корень.
Алексей стоял, курил. Первый раз за всё время я видел у него в глазах… облегчение?
Катя подошла к нему.
— Мы уходим. Сами.
Он кивнул. Ничего не сказал.
Но когда мы двинулись по тропе — я понял: мы снова сбились. Карта больше не имела значения. Всё, что у нас осталось — это рюкзак с деньгами и чувство, что каждый из нас теперь — сам за себя.
Мы шли молча. Утро тянулось вязко, как разлитый клей. Деревья снова стали плотнее, путь — зыбче. Земля под ногами пружинила, как будто всё ещё дышала под этим лесом. Иногда я оглядывался назад, просто чтобы убедиться: Алексей не идёт следом. Он не шёл. Он остался у сторожки, будто ждал, что мы всё равно вернёмся.
С нами остались только двое: я и Катя. Сергей тащился сзади. После исчезновения Руслана он будто выгорел. Не говорил, не спрашивал. Только шёл. Один раз я заметил, что он достал свёрток с деньгами и держал его в руках, как икону.
Катя заметила тоже. Не сказала ничего, только посмотрела так, будто нож в её рюкзаке стал чуть ближе к руке.
Солнце больше не двигалось. Оно не светило — просто висело. Жёлтое, как гнилой зуб. В этом свете лица казались мертвенными. У Сашки тряслись губы. Он заговаривался, бормотал что-то про «детей в деревьях». Мы не слушали. У каждого в голове были свои демоны.
На закате мы нашли палатку. Старую, проржавевшую, затянутую паутиной. Судя по всему, её поставили много лет назад. Внутри — две фляги, пара развалившихся ботинок и мёртвая рация, покрытая налётом. На стенке палатки — выцарапано что-то острое. Три слова: «Они уже внутри».
Сашка начал смеяться. Долго. Громко. Мы не остановили его. Просто сидели, как истукан, и смотрели. Смех вдруг оборвался. Он встал, подошёл к дереву и начал лупить по нему головой. Мы бросились оттаскивать — он вырывался, как бешеный.
Когда уложили, он задышал тяжело, как будто после бега. И сказал:
— Это не лес. Это пасть. Мы внутри чего-то.
Я не смеялся. Даже не думал спорить. Внутри у меня всё начало крошиться. Там, где ещё вчера был страх, сегодня поселилось равнодушие. Как будто мозг устал бояться.
К вечеру снова пришёл туман. Я стал ненавидеть его. Он приходил беззвучно, без запаха — просто вдруг ты уже не видишь лица рядом. Просто белая завеса, от которой нечем дышать. Костёр не зажгли. Не было смысла. Ни света, ни тепла он больше не давал.
Сергей сидел у дерева, крутил в руках ту самую пачку денег. Перевязывал, перекладывал, щёлкал резинкой, как будто это могло вернуть логику в происходящее. Потом поднял глаза на меня. И тихо сказал:
— Если мы выберемся… они будут наши. Ты понимаешь? Только мы вдвоём знаем. Только мы и Катя.
Я кивнул. Не потому что согласен. Потому что спорить уже не умел.
Катя спала, обняв колени. Нож был под рукой. У неё с каждым днём появлялось больше черт, которых я раньше не замечал. В голосе — металл. В глазах — решение. Она не ломалась. Не плакала. И это пугало меня больше тумана.
А потом… снова крик.
Я вскочил. Сашка. Он не спал. Он стоял в стороне и трясся. Кричал, показывая в чащу. Мы ничего не видели. Только слышали, как он кричит: «Он там! Он за мной пришёл!»
Катя подскочила, схватила нож. Я потянул Сашку обратно, но он уже сорвался. Побежал в лес. Не оглядываясь. Мы побежали за ним, но туман сожрал всё. Через десять шагов — ничего. Ни деревьев. Ни шагов. Ни звука.
Когда рассвело, его не было.
Остались трое.
Я, Катя и Сергей.
Мы сидели у костра, который наконец загорелся. Дым шёл чёрный, густой. Глаза резало. Но костёр был живой. Единственный живой среди нас.
Катя сказала:
— Сегодня мы уходим. Без троп. Без компаса. Просто прямо. Пока не сдохнем, но прямо.
Сергей посмотрел на неё. Глаза у него были пустые, будто мрамор. Он кивнул. Потом снова полез в рюкзак. Достал деньги. Посмотрел на нас. И швырнул их в огонь.
Они не сгорели.
Листы трещали, но не чернели. Только покрывались пеплом по краям. А в середине оставались свежими. Чистыми.
Катя вскочила. Дёрнула его за плечо.
— Ты с ума сошёл?
Он не ответил. Просто уставился на пламя. А потом тихо сказал:
— Они не настоящие. Понимаешь? Это не деньги. Это приманка. Или метка.
Я посмотрел на огонь. Он был синий. Опять.
В ту ночь мы не спали.
Мы просто ждали.
Что-то должно было случиться.
И случилось.
Я не помню, когда именно начался этот звук.
Сначала казалось, что шепчет ветер. Потом — будто кто-то вдалеке поёт. Протяжно, не по-человечески, с чужим акцентом, на незнакомом языке. Мы сидели у затухающего костра и слушали. Не разговаривали, не пытались угадать источник — просто слушали, как дети, замеревшие перед телевизором, на котором больше нет сигнала.
Катя сжала плечи руками. Её пальцы побелели. Я видел, как у неё дрожит подбородок, хотя лицо оставалось каменным. Сергей не отрывал взгляда от пепла. Брови его были приподняты, глаза блестели, как у человека, впервые услышавшего голос мёртвого.
В какой-то момент звук оборвался. Резко. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Воздух снова стал глухим. Только потрескивание веток под ногами — и даже оно было ненастоящим, как будто из другой комнаты.
Мы не говорили. Не ложились. Сидели втроём до рассвета, пока свет не начал сочиться сквозь листву. Только он уже не был утренним. Он был серым, как грязная вода. Я посмотрел на деревья — и заметил, что их стало меньше. Пространство между ними расширилось. Словно лес начал сдавать позиции.
— Он отпускает, — сказала Катя. — Лес. Он даёт дорогу.
Я ничего не сказал. Просто встал.
Мы пошли.
Шли долго. Сколько — сказать не могу. Время исчезло. Солнце было в той же точке, не двигалось. Тени не удлинялись. Только пот тяжело стекал по спине. Комары облепили лицо, как ткань. Иногда мне казалось, что я иду один. Что Сергей и Катя — это тени, фантомы, сопровождающие меня до могилы.
И вот тогда мы вышли к избушке.
Она стояла в одиночестве, посреди поляны, как будто кто-то специально расчистил для неё это место. Маленькая, с кособокой трубой, деревянными стенами, вросшая в землю. Из окна свисала тряпка. Дверь была чуть приоткрыта.
Сергей сразу пошёл к ней. Я хотел крикнуть, остановить, но голос застрял в горле.
Катя обошла избушку по кругу, потом подошла к порогу и замерла. Я догнал её. Изнутри тянуло холодом.
— Там кто-то был, — прошептала она. — Недавно. Это чувствуется.
Внутри было темно. Запах пыли, сырости, железа. Пахло кровью. Старой. Пережаренной на солнце. Мы вошли. Потолок низкий, стены кривые, словно построены пьяным. В углу — печка. В другом — койка. На столе — пустая алюминиевая миска. На полу — чьи-то следы. Обратные. Ведущие к двери.
Сергей сидел на табурете. В руках держал револьвер.
— Где ты его взял? — спросил я.
— Был под подушкой, — ответил он. — С одним патроном.
Катя подошла ближе.
— И что ты собираешься делать?
— Ничего. Просто… хорошо, когда есть выбор.
Я хотел что-то сказать. Но не успел.
В ту секунду раздался хруст.
Снаружи. Ломались ветки. Кто-то подходил.
Мы замерли.
Катя достала нож. Я схватил металлическую трубу от развалившегося стула. Сергей остался сидеть.
Шаги всё ближе. Медленные, размеренные. Как будто тот, кто идёт, не боится. Или не торопится.
Катя метнулась к окну — посмотрела в щель. Затем резко обернулась:
— Там он.
— Кто он? — прошептал я.
— Тот, кто следил. Всю дорогу. Он за нами всё это время.
Сергей встал. Револьвер в руке. Глаза горят.
— Я разберусь, — сказал он. — Я не боюсь.
Он вышел за дверь.
Прошло две минуты.
Потом — выстрел.
Один.
Мы выбежали.
Сергей стоял на коленях, держа револьвер. Перед ним никого не было. Только трава, кусты… и воронка в земле. Глубокая. Чёрная. Словно туда падало что-то тяжёлое. Очень тяжёлое.
Катя подбежала, дёрнула его за плечо:
— В кого ты стрелял?
Он поднял глаза.
— Я не знаю, — прошептал он. — Оно было передо мной… и исчезло.
Он выронил оружие. И просто сел.
А потом снова замолчал.
С этого момента он больше не говорил.
**
Сергей сидел на траве долго. Мы с Катей не трогали его. Только смотрели, как он покачивается вперёд-назад, будто ребёнок. В какой-то момент я подумал: может, так и надо. Может, сломаться здесь — это единственный способ выжить. Раствориться в тумане, стать частью леса.
Катя подошла ко мне ближе. Шёпотом, почти не двигая губами, произнесла:
— Мы не можем его тащить.
Я не сразу понял, что она имеет в виду. А потом дошло. В её взгляде не было злобы, не было равнодушия. Только усталость. Огромная, вязкая, как этот воздух.
— Он сам не уйдёт, — продолжила она. — Если мы останемся, то он нас потянет за собой.
Я ничего не ответил. Просто сел рядом с Сергеем. Смотрел на его пустые глаза. В руке он всё ещё держал кусочек бумаги. Тот самый свёрток. Деньги.
Я сказал:
— Это всё началось с них.
Он не отреагировал. Только пальцы сильнее сжали бумагу.
Катя подошла к двери. Сумка за плечом, нож за поясом.
— Я иду. Хочешь — иди со мной. Хочешь — оставайся.
Я встал.
И посмотрел на Сергея.
Он всё ещё раскачивался.
Я не попрощался. Просто пошёл следом за Катей.
Лес встретил нас тишиной. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Только стволы, словно выросшие из земли до неба. Мы шагали, не оборачиваясь. Не разговаривали. Время снова исчезло. Я перестал чувствовать усталость. Тело двигалось само, автоматически. Мы шли так долго, что мне стало казаться: может, и конца нет. Может, этот путь просто стал нами.
И вдруг — запах.
Резкий, почти приятный. Химический. Я остановился.
Катя тоже.
Запах бензина.
Через сотню шагов — просека.
И... машина.
Настоящая. Грузовик. Старый «ЗиЛ». Ржавый, с пробитым колесом. В кузове — ящики, заколоченные, как гробы. На боку — надпись: «Аварийная служба».
Катя подошла первая. Осторожно. Как к капкану.
Заглянула внутрь кабины. Никого.
Потом — в кузов.
Я не хотел смотреть. Но всё же подошёл.
В ящиках — люди. Завёрнутые в серые одеяла. С бирками на шее. Как в морге. Все бирки были одинаковыми. Имя, возраст… и надпись: «экспериментальная зона — юго-восточный сектор».
Катя смотрела долго. Потом вытащила одну бирку. Прочла вслух:
— Василий Сергеевич Мухин. Год рождения — тысяча девятьсот пятьдесят шестой. Смерть — неизвестно.
Я спросил:
— Что это?
Она не ответила. Просто отвернулась.
Мы нашли в кабине карту. Старую, залитую влагой, почти неразборчивую. Но одна метка бросалась в глаза — крестик, жирный, чёрный. В том месте, где, по нашим ощущениям, находилась та избушка.
Катя провела пальцем по маршруту. Показала направление.
— Если верить этому… через пару километров — граница зоны. Там должен быть выход.
Я кивнул.
Машину мы оставили. Слишком тихо она стояла. Слишком свежей была кровь на водительском сиденье.
Через тридцать шагов лес стал меняться.
Земля стала плотнее. Листья — суше. Воздух стал двигаться.
Появился ветер.
Катя остановилась.
— Чувствуешь?
Я кивнул.
Мы дошли до ручья. Настоящего. Холодного, с шумом. Я наклонился — плеснул воду на лицо. Она была реальной. Живой. Я чуть не заплакал.
Катя сказала:
— Мы почти вышли.
И тут мы услышали шаги.
Сзади.
Один. Второй. Потом ещё.
Мы обернулись.
Из леса вышел Сергей.
Босой, с пустыми глазами. В руке он нёс пистолет.
Он шёл медленно. Не спеша. И смотрел только на нас.
Катя шагнула вперёд.
— Сергей? Это мы. Ты…
Он поднял руку.
— Деньги у вас? — спросил он.
Голос был плоским. Сухим. Без интонации.
Катя молчала.
Он сделал шаг ближе.
— Они у тебя, Катя?
Я хотел встать между ними, но не успел.
Он поднял револьвер.
И в этот момент — взрыв.
Не громкий. Но отчётливый. Как будто что-то сломалось прямо в воздухе. Волна. Свет. Мгновение — и Сергей исчез.
Просто исчез.
На его месте — только обгоревший клочок бумаги. И всё.
Катя стояла, не двигаясь.
Потом тихо сказала:
— Он выбрал.
Мы не стали больше ничего говорить.
Просто пошли дальше.
**
Когда мы вышли на поляну, солнце снова появилось. Не то чтобы яркое — блеклое, как старое фото. Но оно было. Катя шла впереди, я — чуть сзади. Мы не разговаривали. Просто слушали, как под ногами хрустит жухлая трава. Обычная. Не чёрная, не вязкая, не покрытая плесенью. Обычная.
И тогда я впервые за всё это время подумал: может быть, всё позади.
Может, мы выбрались.
Через пару сотен метров начались редкие постройки. Обвалившийся забор, сарай, остов теплицы. Всё покинутое, поросшее крапивой, но не мёртвое. Не как в зоне. Здесь не пахло смертью. Только запустением.
Катя подошла к колодцу. Открыла крышку. Посмотрела вниз.
— Есть вода, — сказала она. — Чистая.
Я поднёс флягу. Наполнил. Пил жадно. Холодная. Настоящая. Горло обжигало, как будто я забыл, как это — пить без опаски.
Мы сели на край колодца. Ноги гудели. Мозг будто замирал. Впервые за всё время я позволил себе поверить, что скоро это закончится.
Катя смотрела в сторону горизонта. Там, за остатками деревьев, виднелась линия — ровная, как граница карты. Дорога. Или железка. Или, может, просто просека.
— Если дойти до той линии — мы поймём, — сказала она. — Мы точно поймём, где мы. И живы ли мы.
Я хотел усмехнуться, но не смог. Улыбка не вышла.
Мы встали. Снова пошли.
По пути нам попалась старая трансформаторная будка. Дверь открыта, внутри — порванные провода, висящие, как кишки. На стене — запись. Маркером. Размашисто.
«НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ, КТО ВЫШЕЛ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ»
Я остановился. Смотрел на эти буквы и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое.
Катя посмотрела на меня.
— Что там?
Я прикрыл дверь.
— Ничего. Просто надпись.
Она кивнула. Не стала спрашивать.
Через полчаса мы вышли к дороге.
Настоящей.
Пыльной. Заросшей. Но с колеями. И мусором. И бутылками. Совсем недавними. Пластиковыми.
Катя присела на корточки.
— Видишь? — указала пальцем. — Это… две недели. Максимум. Кто-то здесь проезжал.
Я кивнул.
Тогда я поверил: мы выбрались.
Сели у обочины. Просто сидели. Ждали. Сами не знали чего. Наверное, машины. Или людей. Или хотя бы собаку.
Но шли минуты. Тишина. Ни звука.
И тут я понял: тишина та же. Та, что была в лесу. Без птиц. Без жужжания. Без фонового гула.
Слишком чистая.
Катя встала. Напряглась. Прислушалась.
— Пойдём.
— Куда?
— По дороге. Прямо. Не стоять. Не ждать. Идти.
Мы пошли.
Сначала — медленно. Потом быстрее.
Дорога казалась бесконечной. Прямой. Ни поворота. Ни развилки. Только пыль и старая трава по краям.
Через час мы снова увидели постройки. Сельские дома. Пятистенные, покосившиеся. Где-то даже антенна.
Катя подбежала к первому дому. Постучала. Никто не открыл.
Второй — дверь распахнута.
Внутри — пусто. Но не мёртво. Следы — свежие. Кто-то тут был недавно.
Я поднял с пола газету. Заголовок: «Аварийный выброс пара на четвёртом энергоблоке. Власти говорят: ситуация под контролем».
Дата — май тысяча девятьсот восемьдесят шестого.
Катя смотрела в окно.
— Здесь всё замерло, — сказала она. — В том самом году.
Я хотел сказать, что это невозможно. Но промолчал.
На столе — тарелка. В ней — суп, покрытый плёнкой. Словно кто-то только что вышел. А может, не выходил.
Катя села. Взяла вилку.
— Мы умерли? — спросила она. — Или спим?
Я покачал головой.
— Если бы умерли, не было бы боли.
И в этот момент снаружи раздался голос.
Мужской. Глухой. Без акцента. Очень ровный:
— Вы готовы вернуться?
Мы обернулись. Катя встала, схватилась за нож. Я подхватил металлическую трубу.
В проёме стоял человек.
Высокий. В чёрной одежде. Без лица — оно как будто размывалось, как плёнка с водой. Голос шёл не от него — будто из воздуха вокруг.
Он повторил:
— Вы готовы вернуться?
Я не ответил. Но шагнул ближе.
Катя сказала:
— А если нет?
Тот не ответил.
Просто стоял.
И тогда я понял.
Он — не за ответом.
Он — за решением.
**
Мы стояли в доме и смотрели на фигуру в дверях. Только теперь я понимал: это не был человек. Ближе к манекену, выточенному грубо, но уверенно. Лицо — гладкое, будто спиленное. Одежда — сухая, плотная, пропитанная пылью, как старая форма. Никакого мистического ореола. Просто чужой. Не наш.
Катя не дрогнула.
— Отойди, — сказала она.
Он не отреагировал.
Я шагнул вперёд, держа в руке трубу, и провёл ей по воздуху перед его лицом. Фигура не шелохнулась. Но из-под воротника вылетела муха. Не обычная. Крупная, с красным брюшком и прозрачными крыльями, разделёнными на сегменты. Она села на край стола и застыла. Я хотел раздавить — и не успел. Она резко сорвалась и улетела в окно.
Когда мы снова повернулись — фигуры уже не было.
Катя выдохнула. Убрала нож.
— Это не призрак, — сказала она. — Это дозорный. Как хищник на границе ареала. Просто наблюдает. До поры.
Снаружи начинался странный гул. Сначала — на грани слуха. Потом — ритмичный, как вибрация под землёй. Мы вышли на улицу. Ветер усилился. Пыль поднималась с дороги, заворачивалась в спирали.
Вдруг — шелест в кустах. Катя схватила меня за плечо. Мы пригнулись.
Из зарослей вышло существо. Похожее на барсука, но с вытянутыми лапами, обнажёнными мышцами, и пятнами, будто его выжгло кислотой. Глаза — белые, как у мертвеца. Оно не шло — ползло, опираясь на ребристый живот.
Мы замерли.
Живность остановилась, понюхала воздух… и резко свернула в сторону.
Когда оно скрылось, я прошептал:
— Это что было?
— Мутант. Я слышала про таких. Их видели сталкеры ещё три года назад. После выброса они как будто выходят наружу. Но не нападают. Только если голодны.
Дальше дорога шла вниз. И вдалеке, сквозь туман, я увидел вышку. Радиорелейная. Почерневшая. Рядом с ней — вагончик. Железный. Отражающий свет, как зеркало.
Катя указала на него:
— Это может быть пост. Связь. Или хотя бы карта.
Мы подошли осторожно. Дверь вагончика была закрыта. Но не заперта. Внутри — жарко и душно. Пахло горячим металлом и мышами.
На стенах — схемы. Фоновые дозиметры. Стопка папок. Катя полезла в них сразу.
Я увидел терминал. Маленький экран. Кнопки, облупленные от времени. Включил питание — и к удивлению, экран загорелся. Медленно, но чётко. На нём — карта зоны.
Не карта, как у Сергея. А настоящая. Цветная. С обозначениями.
Сектор, где мы находились, был помечен красным — как «условно нестабильный». Примечание внизу: «аномальная биологическая активность, нестабильные поля, присутствие самовоспроизводящихся объектов».
Катя прочитала вслух:
— «Самовоспроизводящиеся объекты». Это что — бактерии?
— Или что-то похуже, — сказал я.
Мы нашли ящик с противогазами. Один — почти новый. Катя взяла его. Второй был повреждён. Я забрал фильтр, на всякий случай.
Из радиоприёмника доносился белый шум. Но в нём были отрывки слов. Голоса. Прерывистые. Фразы вроде: «…юго-западная линия пробита…», «…движение групп прекратить…», «…высокий уровень мутации…».
Катя выключила приёмник.
— Если они всё ещё передают — кто-то там жив.
— Или просто автомат, — добавил я. — Остался после ликвидации.
Снаружи снова зашевелилось.
Мы выглянули в окно.
По дороге шёл ещё один мутант. Похожий на козла. Только с раздвоенным черепом. Он остановился, принюхался… и тут же за ним вылетел рой.
Мелкие, серые создания, похожие на насекомых. Только с кожистыми крыльями. Они набросились на него — быстро, слаженно. Через минуту мутант упал, затрясся, и замер.
Катя отпрянула от окна.
— Они очищают территорию.
— Или защищают. От других.
Мы не стали дожидаться следующего роя.
Снова пошли — теперь быстрее, через кустарник, вдоль линии, обозначенной на карте как «рекомендованная зона выхода».
Через час начался дождь. Не обычный. Густой, вязкий, с привкусом металла. Кожа чесалась от каждой капли.
Мы завернулись в полиэтилен из вагончика. Шли сквозь мокрые кусты, пока не дошли до стены.
Настоящей. Бетонной.
С дырой.
Рядом — табличка.
«Объект четыреста один. Вход воспрещён. Радиологический режим. Периметр заминирован».
Катя потрогала кромку дыры.
— Недавно. Кто-то пробивался. Изнутри.
Я заглянул внутрь.
Промзона. Остовы кранов. Контейнеры. Всё в тумане. Но внутри — движение.
Нечёткое. Как будто кто-то смотрел на нас.
Катя сказала:
— Там выход. Или смерть.
Я кивнул.
И мы вошли.
**
Первое, что ударило в нос, — запах. Густой, химический, с примесью гари. Как будто старые аккумуляторы подожгли, а сверху пролили мазут. Промзона была мертва, но смерть здесь была технической: не как в лесу — безмолвной, а как на заброшенном заводе, где всё когда-то работало и вдруг просто остановилось. Оборвалось.
Катя шла впереди, шаг уверенный, как будто она здесь уже бывала. Я прикрывал спину. За спиной слышался хруст — бетон давал трещины под нашими шагами. Слева — полуразрушенный ангар, внутри которого тускло поблёскивали какие-то металлические конструкции, покрытые налётом, словно это не ржавчина, а соль.
Мы двигались к центру объекта, ориентируясь по растрескавшимся плитам и осевшим контейнерам. Катя вдруг замерла. Я подошёл ближе и увидел то, что она рассматривала.
Следы.
Не звериные.
Человеческие.
Глубокие, тяжёлые, с неровным шагом. Кто-то шёл до нас. Один человек. В одиночку. Судя по давности, максимум пару часов назад. Катя провела пальцем по отпечатку.
— Вес больше восьмидесяти. Шаг — нестабильный. Либо ранен, либо несёт что-то.
— Или уже мутировал, — добавил я.
Она не возразила.
Следы вели вглубь ангара. Мы пошли за ними.
Внутри было сыро. На стенах — остатки проводки, свисающей, как кишки. На полу — куски обшивки, пластины, ржавые болты. Стены местами горели — чёрные пятна, как после короткого замыкания. В дальнем углу — люк. Открытый. Вокруг него — разлитая вода и разорванный изолирующий костюм. Противогаз валялся рядом, стекло — треснутое.
Катя наклонилась, заглянула в темноту.
— Ни лестницы, ни ступеней. Просто провал вниз. Метров шесть, может, восемь. Вниз ведёт кабель.
— Спускаться будем?
— Нет. Мы ищем выход. Не кладбище.
Мы двинулись дальше. Через две бетонные арки начались другие постройки. Металлические будки, похожие на жилые блоки. Некоторые двери приоткрыты. Катя зашла в одну — я прикрыл. Внутри — кровати, раскладушки, армейские ящики. И запах. Сильный, кислотный.
— Уходи, — сказала Катя. — Там внутри…
Я заглянул. На полу валялось нечто. Похожее на тушу собаки. Только без морды. Всё лицо — гладкая пластина, как будто кто-то залил её жидким свинцом. Тело судорожно дёргалось.
— Оно ещё живо?
— Нет. Рефлексы. Или остаточные сигналы.
Катя подошла ближе, коснулась головы лезвием ножа.
— Это не собака. Это что-то вроде… сторожевого мутанта. Выведенный. Может, под станцию, может, под шахту.
В этот момент — скрип.
Мы резко повернулись.
Из соседнего модуля вышел человек.
Настоящий.
Человеческий силуэт, в чёрном дождевике, с ружьём наперевес. Лицо — под капюшоном, но видно было, что он нас увидел.
Мы не стали делать резких движений.
Он сказал:
— Вы откуда?
Голос был хриплым. Негромким. Без удивления.
Катя ответила:
— С севера. Полевым маршрутом. Обходили зону.
Он медленно кивнул.
— Рискованно.
— А ты?
— Я здесь живу. Примерно.
— Один?
— Сейчас — да.
Я не знал, верить или нет. В таких местах одиночки — либо фанатики, либо обречённые. И те, и другие — опасны.
Он махнул рукой.
— Если хотите, есть подвал. Сухой. Переночуете. Дальше — периметр. Через двадцать километров будет нормальная станция. Водокачка. Там иногда бывает связь.
Катя смотрела прямо в лицо под капюшоном. Она не доверяла.
— Ты кто? Военный?
— Был. Сейчас — просто выживший.
Он развернулся и пошёл обратно. Мы переглянулись.
— Что думаешь? — спросил я.
— Он не врёт. Но у него свои цели.
— Идём?
— Идём. Но по отдельности не отходить. Даже в туалет — вместе.
Мы прошли за ним. Он отвёл нас в старое бетонное помещение. Дверь на болтах, вентиляция отсутствует, но внутри сухо. И — внимание — радиационный фон в пределах нормы. Дозиметр, висевший на стене, показывал зелёную зону.
Катя села на деревянный ящик. Вытащила нож, начала точить. Глаза не сводила с двери.
Я сел напротив.
— Ты веришь, что дальше будет станция?
— Возможно.
— А то, что мы выбрались?
— Пока мы живы — не выбрались.
Тогда я спросил:
— А Сергей… он бы смог дойти?
Катя опустила глаза.
— Он выбрал остаться. Своими руками. А это значит — он был уже не с нами.
Мы не стали разводить костёр. Просто ели сухой паёк и слушали, как наверху шуршит крыша. И как где-то в отдалении снова завыла сирена.
Не настоящая. Звук был прерывистый, будто автоматический. Старый сигнал.
Пять длинных. Три коротких. Пауза.
Катя шепнула:
— Аварийный. Это из четвёртого блока. Он до сих пор передаёт.
И мы замолчали.
**
Мы вышли на рассвете. Мужик в капюшоне, как выяснилось, звался Рощин. Без звания, без уточнений. Просто Рощин. Дал нам карту — урезанную, без отметок. Только направление: юг, через старую насосную станцию. Говорил коротко. Объяснил: через пятнадцать километров будет старая железнодорожная ветка, а вдоль неё — выход на так называемый «коридор». Там, по его словам, ещё можно пробраться к периметру зоны, если идти в сумерках. Днём — опасно. Слишком заметно.
Катя уточнила:
— Почему заметно? Кто смотрит?
Он ответил не сразу.
— Сторожевые блоки. Автоматические. С тепловизорами. Остались со времён, когда пытались всё перекрыть. Частично активны. Сбивают даже птиц.
Катя промолчала. Я посмотрел на неё — по глазам понял, что она уже решила: идём.
Рощин показал тропу — сухую, замаскированную. Мы пошли без него. Он остался. Сказал, что дальше — каждый сам по себе.
Через два часа мы вышли к водоёму.
Не реке — именно водоёму. Старому отстойнику, обвалованному бетонными плитами, поросшими мхом и ядовито-зелёной тиной. В воде — ничего. Ни отражения, ни движения. Только плоская поверхность, как свинцовая. Катя подошла ближе, присела, черпнула воду дозиметром. Пискнуло. Фон — в два раза выше нормы. Купаться — самоубийство.
Обошли по насыпи. По пути встретили следы — снова человеческие. И снова один человек. Только теперь — с волочащейся ногой. Одна ступня ясная, вторая — тянущийся след. То ли ранен, то ли тащит что-то. Снова — свежие.
Я сжал трубу в руке. Катя держала нож.
Мы пошли тише.
На горизонте показалась станция. Разрушенная. Обвалившаяся крыша, торчащие балки. Всё заросло бурьяном выше человеческого роста. Издалека — будто гигантский улей. И всё же там что-то было: слабый дымок. Костёр?
Мы подошли ближе. Катя велела остановиться. Взяла бинокль, посмотрела.
— Там трое. Один спит. Один сидит. Один на шухере. Одеты… не как военные. Но и не сталкеры. Больше на браконьеров похожи.
— Идём?
— Нет. Обходим. Слева есть просвет.
Мы пошли по краю. Через труху, мокрую глину и остатки рельсов, превратившихся в тонкие, изогнутые ленты. Под ногами хрустели черепа крыс. Я заметил, что многие — сросшиеся. Как будто головы у них были двойные, с одной челюстью, но двумя глазницами. Радиация работает медленно, но последовательно.
Катя указала на знак:
— Смотри.
На обломке бетонной опоры — выцветшая табличка: «Контрольный пункт П-двенадцать. Дальнейшее продвижение — только по спецпропуску. Зона повышенного поражения».
— Мы почти у границы, — сказала она.
— И что за коридор?
— Если повезёт — это может быть тоннель. Или канал. Или старая шахта.
— А если не повезёт?
Катя пожала плечами.
— Тогда нет разницы.
Мы вышли на железнодорожную линию. Рельсы — ржавые, но целые. По краям — искорёженные вагоны. Один из них — открытый. Катя полезла внутрь.
Внутри — ничего. Только старая упаковка от пайков, канистра с просроченной водой и остатки оружейного ящика. Без оружия. Только патроны. Мы набрали немного. Всё равно пригодится.
Когда выбрались — я услышал гул. Низкий, как двигатель.
Мы замерли.
На горизонте появился силуэт. Танк.
Старый Т-четырнадцать, переделанный. По корпусу — обвес из листов свинца, поверх башни — блок камер. Он ехал медленно, как будто знал маршрут. Не по нам, но близко. По полю.
Катя шепнула:
— Автономный. Без экипажа. Реакция — по теплу.
Мы легли.
Ждали минут десять, пока он не скрылся за ржавыми цистернами. Я сжал руки — ладони дрожали. Не от страха. От напряжения. В такие моменты организм работает, как батарейка. До разрядки.
Катя встала первой.
— Идём. Осталось не больше пяти километров.
Пошли вдоль путей. Солнце клонилось к закату. Тени становились длиннее. А потом мы увидели знак.
«ПЕРИМЕТР. ВНИМАНИЕ. АНОМАЛИИ. ВЫХОД НА ЗОНУ ПРОХОДИТ ЧЕРЕЗ ТЕХНИЧЕСКИЙ ТОННЕЛЬ. РАБОТАЕТ ОДИН ЧАС В СУТКИ».
Катя посмотрела на часы.
— Семнадцать ноль пять. Мы успеваем.
Тоннель начинался у бетонного здания без крыши. Вход — арка, рядом — счётчик времени. Электронный. Горит красным: ОТКРЫТО: пятьдесят три минуты.
Мы зашли внутрь.
Холод. Плесень. Рельсы уходят вглубь. Пахнет землёй, потом — кислым металлом. Где-то гудит вентилятор. И где-то впереди — слабый свет.
Катя шепчет:
— Ещё немного. Держись.
Я киваю. Впервые за всё время — верю.
**
Мы шли по тоннелю молча. Только звук шагов — глухой, вязкий. Металл под ногами покрыт пылью, ржавчиной, мелким мусором. Катя шла впереди, в свете фонаря её силуэт казался чётким, как контур на схеме. Я шёл сзади, держа в руке трубу, хотя давно понимал: если что-то выйдет из темноты, она не поможет.
На стенах — кабель-каналы, сорванные крышки, потёки от протечек. В одном месте капало. Капли были жирные, мутные, с зелёным отливом. Катя не дала трогать. Обошли.
Дозиметр трещал. Не критично, но стабильно. На табло — «пятьдесят два микрорентгена». Фон повышенный, но не смертельный. Если быстро.
Через сто метров начался спуск. Ступени — узкие, скользкие. По бокам — поручни, но один был сорван. Мы спустились медленно, стараясь не шуметь. Свет фонаря выхватывал куски трубы, фрагменты раздавленных касок, пустые противогазы.
— Здесь кто-то проходил до нас, — сказал я.
— Не один раз, — ответила Катя. — Смотри на следы.
На полу — отпечатки. Не только ботинок, но и… лап. Длинные, пятипалые. Когти. Кто-то здесь ползал, или бегал на четвереньках. Возможно — ночью. Возможно — за кем-то.
Мы ускорились.
На сороковой минуте пути тоннель расширился. Появилось техническое помещение. Окно — бронированное, за ним — пульт. Катя зашла первой. Я — следом.
Внутри — мёртвый. Мужчина в защитном костюме, без шлема. Высохший, как муляж. В руке — бумага. Катя развернула.
«Проход нестабилен. Каждая активация сбрасывает защитный контур. Если вы это читаете — вам повезло. Или уже нет. Я пробовал три раза. Ни одного не вернулся.»
Подпись: инженер Лебедев С.М.
Катя посмотрела на меня.
— У нас один шанс.
Я кивнул.
За дверью — новый сегмент. Уже с вентиляцией. Слабый гул, стальные стены, узкий проход. Мы шли быстро. Свет мигал. Где-то сверху слышались удары. Как будто по перекрытию ходит кто-то тяжёлый. Я пытался не думать.
И тут Катя резко остановилась. Я врезался в неё.
Перед нами — затвор. Массивная дверь. Электромагнитный замок. Рядом — панель. На ней — надпись: «ОКНО ВХОДА: одна минута». Таймер — тридцать секунд.
Катя ударила по панели.
— Быстрее.
Замок скрипнул. Механизм загудел. Дверь дрогнула. Но не открылась.
И тут — звук.
Сзади.
Как будто что-то сорвалось с потолка.
Катя обернулась первой. Я успел только повернуть голову.
Из темноты выскочило нечто. Крупное, низкое, с лоснящейся кожей и вывернутыми суставами. Зрение у него отсутствовало, но реакция — мгновенная. Оно двигалось рывками, как по нервным импульсам, и издавало жужжащий, режущий звук, как у старых модемов.
Катя бросилась вперёд. Дверь щёлкнула. Открылась на десять сантиметров.
— Быстрее! — крикнула она.
Я бросился к ней.
Тварь метнулась за мной. Я обернулся — она была в прыжке.
Катя ударила по панели. Дверь пошла закрываться.
Я втиснулся в проём, тварь ударилась о сталь с глухим звуком, успела царапнуть мне плечо.
Дверь захлопнулась.
Тишина.
Только дыхание. Моё и Кати.
Мы лежали на полу. Свет — тусклый, но устойчивый. Вентиляция работала. Над нами — металл. Вокруг — бетон.
Мы в коридоре. Чистом.
Катя поднялась. Подошла к табло.
«ВЫХОД — ШЕСТЬСОТ МЕТРОВ»
Я поднялся следом.
— Мы прошли?
— Почти.
Через минуту мы вышли в шлюзовую.
Здесь было всё по-настоящему: освещение, плакаты с инструкциями, биологический контроль, разбитый санпропускник. На стене — камера. Горела лампа.
Катя подошла. Постучала в стекло.
Ничего.
И тут — гудок.
Открылись внутренние ворота.
За ними — улица.
Серая дорога. Машины. Фонари. Асфальт.
Мы вышли.
Ветер. Настоящий. Запах пыли, топлива, листьев. Никакой вони. Ни радиации. Ни грязи.
Катя сняла маску.
Я — следом.
Слева — контрольный пост. Пустой. На стекле — логотип: «Министерство чрезвычайных ситуаций. Центр контроля ЗОНА-Север».
Катя села на бордюр.
— Мы выбрались.
Я кивнул.
Плечо болело. Когти твари оставили глубокие порезы. Но кровь шла — значит, жил.
Через три минуты к нам подошли люди.
В костюмах. Без оружия.
Они не спрашивали. Только посмотрели. Один из них достал радио.
— Двое. Живые. Без знаков поражения. Готовим эвакуацию.
Катя посмотрела на меня. В её взгляде не было радости. Только усталость.
Я сказал:
— Мы вышли. Но за что?
Она не ответила.
И я понял — неважно.
Главное — мы остались.
**
Нас привезли ночью. Чёрная «Буханка» — без номеров, без опознавательных знаков. Катя спала на заднем сиденье. Я не мог. Рука горела — заражение началось почти сразу. Внутри всё сжималось, будто тело сопротивлялось собственной плоти. Но я молчал.
В приёмнике было светло. Медики в масках. Хлорка. Металл. Нас сразу разделили.
— Сюда, — сказали мне.
Комната — белая. Пустая. Только стол, стул, камера в углу и мужчина в форме. Не военный. Гражданский. Серый костюм, значок с гербом, толстая папка на столе.
— Фамилия, имя, отчество?
Я назвал.
— Дата рождения?
Я назвал.
Он долго смотрел на меня. Потом открыл папку.
— Вы пересекли внутренний периметр запрещённой зоны без разрешения. Контактировали с заражённой территорией, подверглись биологическому и радиационному воздействию. Нарушили санитарный протокол. Вы это понимаете?
— Понимаю.
Он кивнул.
— Где вы были?
— Внутри. Семнадцать дней. Через северо-восточный вход. Пешком. Потом — технический тоннель. Мы вышли через коридор П-двенадцать.
Он снова записал. Потом сказал:
— Покажите рану.
Я закатал рукав.
Он посмотрел — молча.
— Вас изолируют. Минимум на сорок восемь часов. Потом — наблюдение. Катю тоже. Если показатели стабилизируются — переведут в гражданский центр. Восстановление. Перепроверка документов. Перепрофилирование.
Я спросил:
— Она… она кто?
Он посмотрел на меня.
— Она — не вы.
И закрыл папку.
Меня отвели в бокс. Холодный, изолированный. Камера, микрофон, дозиметр. Я сидел и смотрел в потолок. Катю я не видел больше.
На третьи сутки мне дали лист.
«Подтвердите, что вы не намерены распространять информацию о маршруте, внутренней структуре зоны и любых найденных объектах. Подтвердите, что ваша информация подлежит государственной защите. Отказ приравнивается к попытке утечки.»
Я подписал. Что мне было делать?
Через пять дней меня выпустили.
Не домой. В пункт временного размещения.
Одно окно. Один матрас. Документы — временные.
Катя так и не появилась.
Я спрашивал. Они отвечали: "Проходит лечение. Изоляция. Не ваша компетенция."
На четвёртую неделю ко мне подошёл тот же человек в сером костюме. Сел напротив. Достал другую папку. Тоньше.
— Вы хотите жить дальше?
Я молчал.
Он кивнул.
— Хорошо. Тогда вы забудете маршрут. Забудете, кто был с вами. Зону вы не пересекали. Вас нашли на старом лесном блокпосту. В бессознательном состоянии. Без документов. Отравление парами. Всё остальное — галлюцинации. Вы проходите диспансеризацию и возвращаетесь к жизни. В районе, где вас никто не знал.
Он положил на стол новую папку.
— Вот ваша жизнь. Новая.
Я открыл.
Имя — другое. Дата рождения — та же. Место жительства — посёлок за Уралом.
— А если я не подпишу?
— Тогда вы умрёте. По документам — от пневмонии. Реально — от осложнений. Никто не заметит.
Я подписал.
Катю я больше не видел.
Теперь я — другой человек.
И только ночью, когда в старом общежитии отключают свет, я слышу, как где-то вдалеке щёлкает счётчик Гейгера.
А я всё ещё помню, как это было — когда бетонный тоннель захлопывается за твоей спиной, и ты не уверен, что вышел по-настоящему.