В дождливую субботу я решила привести кухню в порядок — и случайно нашла на антресолях самовар, купленный когда-то на последние деньги. Тогда казалось, что зря. А оказалось — храню главную ценность всей жизни...
Есть такие субботние утра, в которых город будто прячется в тёплый шерстяной платок: дома погружаются в полусумрак от лохматых облаков, а дождь, не спеша, выстукивает свои ритмы по стеклам. Вот и сегодня — проснулась поздно, а будто бы и не выспалась. За окном пасмурно, дождик — ленивый, вязкий, как мёд — стекает по оконной щеке. Мне 59, и вроде уж давно ничего не удивляет… а всё равно — после таких ночей и впрямь хочется пересмотреть своё гнёздышко.
Уборка — дело для хорошего настроя. А сегодня, с этим дождём, оно пришло само собой. С кухни тихо повеяло запахом мыла, влажной тряпки и чем-то ещё: старым, знакомым, давно не открывавшимися ставнями — будто за ними не жизнь, а сказки прятались. Долго перебиралась по шкафам, подоконникам, антресолям — и вдруг, на самой верхотуре, за кучей ненужного и забытого, подержанная картонная коробка обнаружилась. Вся в газетах, потрёпанная, и вроде бы должна была идти — ну, хотя бы на макулатуру.
Потянула вниз — хлоп, по полу газетные ленты шуршат. Снимаю их, аккуратно. Открываю... Внутри полосатый шарф да среди обрывков серебрится самовар, давно не мытый. Вмятина на боку, крышка дрожит. Просится в руки, как игрушка — подержи, вспомни! И в кухне сразу становится и тесно, и тепло… По – старому хорошо.
Переношу коробку на стол, расчищаю место: солонку — в угол, хлебницу — поближе к буфету, да забытую чайную кастрюльку — к мойке. Самовар ставлю, тряпочкой прохожу по металлу… Запах особенный, с детства знакомый: металл холодный, а под ним будто волна накатывает — тёплая, мягкая, прошлая…
Переворачиваю самовар, провожу пальцем по вмятине — и тут, знаете, накрывает… Всё, что было когда-то — словно оживает. Дрожит в ладонях не вещь — момент жизни.
Закрываю глаза. Куда уходит память? Иногда кажется — она существует не в голове, а где-то совсем рядом, в запахах и предметах, спрятанных среди старых коробок. Стоит только тронуть пальцем потускневший металл — вот и возвращает меня на много лет назад, в то странное сентябрьское утро, когда впервые увидела этот самовар.
Вспоминаю: грязный рынок, крытый криво-наклонённой крышей. Всё пестрит: горы сковородок, матовые кастрюли со стершейся эмалью, скатерти, сваленные в неуклюжие стопки. Воздух густой, с запахом мокрых варежек, прелых тряпок и жареных пирожков, от которых щекотно в носу. Кажется, это был один из тех дней, когда денег — чуть-чуть, на самое необходимое. Хочется вроде бы простого: сахара — да хлеба, да и всё.
Помню Серёжу — мужа. Пиджак его поношенный, плечи чуть сутулые. Всё равно смотрит на меня с какой-то тихой добротой, будто знает, что мне сейчас страшно тратить лишнюю копейку:
— Саш, ну не надо… — стесняюсь, тереблю пальцы, каблуки стучат по цементу, неуютно.
— Ну что ты, — мягко улыбается Серёжа, приседая рядом, — посмотри, какая красота! Он сказкой отдаёт.
Продавец — дедушка с живой искоркой в глазах, в свитере растянутом. Смахивает с самовара пыль тряпочкой, будто сам себе игрушку преподносит:
— Настоящее серебро, двадцатые годы, гравировочка, вон она…
Голос у него густой, густой — аж в груди отзывается. Хочется этот самовар сразу понести домой, но…
— Мы ж опять без зарплаты останемся, — шепчу на ухо Серёже, прямо как маленькая.
А он мое плечо тихонько сжимает:
— Поверь, через год уже и не вспомнишь, куда эти деньги дели. А этот — чайник? Может, внукам достанется, не просто вещь…
— ... память.
Почти ругаюсь — ну еще бы, тогда каждая копейка была на счету. Но Серёжа всегда умел так — уговаривать не словами, а своими глазами. Взяли. Принесли.
Вечер того же дня помню до мелочей. Кухня наша небольшая — от стены до стены восемь шагов. На окнах вязаные салфетки — сама вязала, когда только замуж вышли, доска расписная в углу, гордая, будто из музея. Я уже не тороплюсь — от волнения чуть устала. Сын с тетрадками возится, у окна дёргает невидимую ноту карандашом. Я посуду мою, Серёжа расставляет тарелки.
Он ставит самовар точно посередине стола — как драгоценность! Скатерть синяя, вышитая мною по ночам — под самовар её, будто на святое место.
— Оп! Пробуем новинку! — будто радостный мальчишка объявляет Серёжа.
Сын не верит глазам — пальчиком по кранику постукивает: «А он правда варит?»
— Аккуратней, горячий! — хлопаю ладонью по его руке, но в глазах — тепло.
Серёжа смеётся:
— Самовар — волшебный, только с ним мягко надо! Обижается на грубость, — а ещё, чай из такого — сразу с дружбой, с смехом.
В кухне пахнет яблоком, хлебом, чуть горчит гарью — печку затопили неудачно. Всё простое, знакомое. Без самовара — будто и не дом: тёплый, громкий, свой.
Вернулась в своё сегодня — тряпка в руке, влажная, от самовара поднимается тёплый пар. Вижу себя чуть со стороны: женщина в старом халате, голова с усталыми волосами, но… есть в этом что-то особое. Что-то, что сильнее времени.
Покрутившись с мытьём и стиркой, ловлю себя на мысли: вот уж никогда не думала, что так радостно будет снова ставить самовар на плиту. Щеткой зубной счищаю нагар — осторожно, словно рану залечиваю.
За окном голуби толпятся, сизые, смешные. На душе — светло.
— И чего он тут пролежал столько лет? — ругаюсь тихо, но с улыбкой.
Плита зажжена, самовар греется… Вода вот-вот закипит. Крышка дрожит, чуть слышно постукивает ритм дождя по стеклам, а в воздухе — такой особый запах, не перепутаешь: пар, горячий металл, детство.
Тут в дверь громко — как при буре — стучатся резиновые сапоги. Подруга Галина.
Галя всегда входила в мой дом, будто шторм ворвался — смеётся, сапоги бросает прямо у порога, ведро с яблоками втаскивает:
— Ну и ливень! Еле дошла… Тебя с утра вспоминала — думаю, надо бы на чай, а у самой варежки промокли.
Оглядывается, и взгляд её сразу цепляется за блестящий самовар посреди стола. Приподымает брови, губы складываются в хитрую улыбку:
— Оля, встречаю — как старого друга! Гляди, весь сверкает — видно, хозяйским умыслом да тёплой тряпочкой вымыт.
Я смеюсь, отмахиваюсь руками, мол, не придирайся — вот уж не думала, что снова достану эту махину, да ещё по такому поводу.
— Да ты смотри, для тебя старалась! — прищуриваюсь и жду, что дальше скажет.
— А я, помню, ещё в восьмидесятых себе хотела, — улыбается Галя, — всё на рынках шарила… А у меня муж только табуретки тащил.
— Ну, и до сих пор табуретки хранятся! — поддразниваю её, зная, как бережёт она каждый «ненужный» предмет.
Достаю простую белую посуду, кружки с щербинками по краям — только для своих, чтобы не жалко было разбить. На блюде выкладываю сушёные яблоки, баранки, пирог свой вишнёвый — вчера ещё остался. Присаживаемся вдвоём — две шумные, две взрослые, а главное, две довольные хозяйки. За окном всё тот же дождь, не стихает — как аккомпанемент нашему чаепитию.
— Ну, давай, лей, — подталкивает меня Галя, — я уж чаю с таким чудом года два не пила.
Чай из самовара — тёмный, ароматный, горячий. В чайнике — ветка смородины и немного мяты. В каждую кружку — по ломтику лимона.
За столом уютно: между нами гремит вилка по тарелке, звучат искренние женские разговоры, то смех, то вздохи…
— А помнишь тот Новый год, когда у нас свет отключило, а мы самоваром всю деревню поили? — Галя улыбается сквозь пар.
— Ещё бы не помнить… Тогда у меня как раз платье новое было, а толку — всё в темноте! Зато все смеялись, у костра грелись…
В такие вечера понимаешь: всё ценное не покупается, оно скапливается кусочками — в памяти, в деталях. Открываешь банку с вареньем — чувствуешь мамино тепло, подаёшь пирог — слышишь дочкины смешки, ставишь на стол старый самовар — и вся семья будто собирается невидимо, рядом.
Галя доедает последний кусочек пирога, вытирает губы платочком:
— Спасибо за чай. Такой — только у тебя да в молодости был.
Смотрю на блестящий самовар, слышу, как стучит дождь по стеклу — и понимаю: главное — не в вещах, не в моде. А вот в этих вечерах, в круглом столе, в словах, что могут быть только для своих…
Галина, как всегда, уходит по-домашнему шумно — то платок ищет, то ключи, то вдруг, уже в дверях, останавливается:
— Оля, береги ты его. Не у всех такое богатство — хоть и сильно простое оно…
Я киваю, немного растерянная, и только когда дверь за подругой захлопывается, в доме становится чуть тише. Самовар ещё посвистывает, за окошком дождь — всё тот же, чуть утомлённый, в нём таится какое-то медленное прощальное тепло уходящего дня.
Обвожу взглядом кухню: на скатерти крошки от пирога, влажные кружки от горячего чая, в оконном стекле отражается запотевшая лампочка. Всё очень просто — ни кашемировых скатертей, ни модных чашек, ни глянцевого блеска. Но есть — запахи, следы смеха, память…
Становится вдруг светлее внутри. Я присаживаюсь к столу, провожу ладонью по боку самовара. Он теперь блестит, как ни странно — почти как тогда, много лет назад, когда мы с Серёжей впервые его поставили и смеялись, что на чай собрались «по-царски».
Закрываю глаза. Вот она — самая главная истина в этой субботе:
Не мода важна. Не деньги. И даже не подарок — а то, что остаётся в тебе после простого, тёплого вечера. Маленькие мгновения, которые вдруг из предметов становятся частью жизни.
И пусть всё устаёт: и старые занавески, и полинялые обои, и кухонная посуда. Настоящее счастье — в том, чтобы не гнаться за новым, а вовремя вытряхнуть из коробки то, что казалось забытым.
Сесть за стол, хлебнуть чаю со своей подругой, чуточку посмеяться над старым — и вдруг наполниться этим до краёв.
Улыбаюсь. Окно прикрываю, запираю скрипучий засов, кутаюсь в тёплый халат, засовываю руки в карманы. Смотрю напоследок на самовар — на своём главном месте.
— Спасибо тебе за всё… — почти шепчу, поглаживая вмятину на боку.
За окном снова начинает моросить дождь, скользит по стеклу, будто рисует новую главу.
А я думаю: вот она — настоящая ценность. Не покупка и не цена, а — всё, что наполняет этот дом и моё сердце.
Если захочется ещё историй, воспоминаний или просто тёплого слова — всегда заходите.
Берегите свои "самовары" — в вещах, в людях, в душе.
Ещё читают:
Семейная привычка, которой я дорожу больше всего
Я нашла это в старой книжке — и больше не смогла жить по-старому