«Голос не тот, что громче, а тот, что вернее.
Зов, возвращающий к себе — и есть первое ремесло душевного мастера.»
«В каждом из нас дремлет дело, ради которого сердце бьётся иначе. Не зовёшь — не проснётся. Но порой приходит тот, кто зовёт вместо тебя.»
В один из осенних дней, когда желтизна листа хрустит под ногами, а ветер сбивается в тропы, Гласлава вышла на порубежье. Там, где три дороги сходились и ни одна не звала.
На камне, обросшем мхом, сидел человек. Сгорбленный, с затушенными глазами. Его имя было Огнеяр. В прошлом — певец, певший не голосом, а гуслями: струнами, что отзывались не мелодией, а откровением. Он знал, как звать дожди и отводить беду, знал, как напомнить о важном, вспомнить о движущем…
Но однажды в нём что-то оборвалось. В день, когда его песня не спасла деревню от огня. Когда горела не только деревня, а и ближние к ней леса, поля. Когда выжившие пожалели, о том, что остались жить. Жить на пространстве, где не осталось ни травинки, ни былинки.
С тех пор он молчал. Гусли закопал. А голос, бывший огнём, стал пеплом. Сам же Огнеяр бродил неприкаянным, опустошенным и сам себе чуждым. Снедавшее его чувство вины, оборвало не только голос, но правду о том, что можно владеть многим, но есть вещи сильнее тебя.
Гласлава подошла. Не спросила, не обвинила. Села рядом.
— Что ты слушаешь? — тихо спросила она.
— Шум... — глухо ответил он. — Пустой.
— Не бывает пустого ветра. Просто ты разучился понимать.
Она закрыла глаза. Ветер начал кружиться, как юный зверь, бегущий по следу. Из её уст вышел звук — не слово и не нота, а зов. Тот, что слышишь не ушами, а памятью предков. Тот, что ощущается не кожей, а искрозаревом души.
Огнеяр вскинул голову. Где-то в груди его что-то дрогнуло. Ребро запело. Кровь позвала. Он вытянул руку — и на ладонь ему упала одна из его старых струн. Как? Никто не знал.
Он заплакал.
— Ты принесла мне мою песню? — выдохнул он.
— Нет, — ответила она. — Ты сам её позвал. Я лишь отодвинула страх.
— Но я смогу изменить то, что случилось. Обреченно проговорил Огнеяр.
— Не сможешь. Прошелестела в тон ему Гласлава.
— Тогда зачем мне моя песня? Его голос снова принял безжизненное выражение.
— Затем, что ты сможешь помочь другим и себе не стать живыми мертвецами. Теми, кто телом жив, но духом мертв.
Наутро он вырыл гусли. Починил. И снова запел. И песня его вела уже не за прошлым, а вперёд — для других.