— Ты жрать будешь или только бухать?
— Я не могу жрать.
Рена кивнула.
Налила ещё.
Лин держала стакан двумя руками, как будто он был горячий.
— Слушай…
Она начала, потом передумала.
Выдохнула через нос. Выпила.
— Там… наверху… оно всё как будто специально.
— Что — специально?
— Всё. Пол. Стены. Взгляды. Даже кашель. Всё… отрепетировано.
Как будто ты в спектакле, только сценария не дали.
Рена закурила.
Лин смотрела в никуда.
— Я неделю только пыталась понять, кто кому здоровается первым.
Не потому что это важно. А потому что все знают.
А я — нет.
— И?
— И ты чувствуешь себя как… как будто ты — ошибка.
А они — это мир без тебя.
Пауза. Шум бара глох как-то сам по себе.
Кто-то в углу пытался завести синт, щёлкнуло, заглохло.
— Я просыпалась — и не могла вспомнить, как я сплю.
Не… не позу, а…
— Ритм? — подсказала Рена.
— Вот. Да.
Потому что даже во сне ты должен быть… удобный.
У них всё «поддержано». Всё «в рамках».
А если ты не в рамках — ты не враг. Просто тебя нет.
Рена молчала.
— Там женщина в коридоре… служанка тоже.
Мы не разговаривали. Но однажды я её услышала — ночью.
Она стояла в уборной и повторяла своё имя.
Сначала шёпотом. Потом громче. Потом снова шёпотом.
Потом — тишина.
И на утро её не было.
Ни в расписании. Ни в номере. Ни в памяти.
Даже у тех, кто с ней жил.
— Выкинули?
— Не.
Стерли.
Рена наливала без слов.
Лин не поблагодарила. Просто выпила.
— Там нет злобы, Рен. Понимаешь? Нет злости.
Только улыбка.
Ты ошиблась — тебе говорят: «Отдохните».
Ты не так спросила — «Вам лучше сменить обстановку».
Ты задержалась взглядом — «Система подберёт вам тишину».
Она сжалась.
— Это хуже, чем когда тебя бьют.
Потому что от удара ты орёшь.
А от этого — только улыбаешься.
Даже когда ночью зубами скрипишь.
Рена села ближе. Не трогала. Просто была рядом.
— А сбежала я не потому что поняла.
А потому что в один день — просто встала и пошла.
И никто не остановил.
Просто не заметили.
Она смеялась и плакала одновременно. Плечи тряслись, но лицо было неподвижным.
— Я даже не знаю, живая ли.
Может, я и здесь улыбаюсь. Просто реже.
Рена выдохнула.
Положила руку на стол. Близко. Но не касаясь.
Лин смотрела в стакан.
— За тех, кто пока что помнит, кто он.
…
— Я сначала думала, мне повезло, — тихо сказала Лин.
— Хозяйка была… не мягкая, но ровная.
Говорила медленно. Всегда смотрела чуть в сторону.
А когда молчала — в комнате становилось пусто. Как будто воздух ждал разрешения.
Рена не перебивала. Просто кивнула.
— Мне объяснили правила. Сразу.
Не задавать вопросов. Не ходить без задачи. Не поправлять взгляд.
Не думать громко.
Она отхлебнула, закашлялась. Не от крепости — от воспоминания.
— Там всё светлое. Белое. Без швов. Даже одежда — будто не сшита, а родилась такой.
Нас ставили у стены, как мебель. Улыбка — обязательна.
Плечи — ни вверх, ни вниз. Дыхание — тихое.
Но это не пугало.
Пугало, что всё было нормально.
Рена наливала молча.
— А потом… я увидела, как проходят те, кто служит в доме правителя.
Она замолчала.
Рена ничего не сказала.
— Девочки. Все молодые.
Красивые. Одинаковые.
Улыбка — натянута до ушей.
Глаза… пустые. Но не потому что боятся.
А потому что больше нечем смотреть.
Через день, два, три — ты уже не видишь в них человека.
Только вешалку с функцией «улыбнись».
— Что с ними делают?
Лин усмехнулась.
Не весело. Не грустно. Просто… так.
— Всё.
Что захотят.
Когда захотят.
Как захотят.
И никто не спросит, хочешь ли ты.
Потому что ты — не кто. Ты просто есть.
Ты — часть обстановки.
Как ваза. Как кресло.
Как кнопка на столе.
— И ты…
— Нет, — перебила Лин. — Не в том доме.
Моя хозяйка… она не трогала.
Она просто была.
Как будто сама — часть большего.
Ты рядом — и чувствуешь, как тебя нет.
Ни желаний, ни боли, ни мысли.
Пауза.
Стук в окно бара. Кто-то снаружи хотел войти, потом передумал.
Внутри — гул, смешки, пар. Здесь — двое.
— Один раз я подала ей бокал — и перепутала руку.
Никто ничего не сказал.
Но в ту ночь мне сменили блок.
Комнату. Расписание.
Никто не объяснил.
Это было наказание без удара.
Хуже.
Рена смотрела в неё. Не на неё — в неё.
— Ты знаешь, что ломало по-настоящему?
— Говори.
— Не улыбка. Не правила.
А то, что они могли.
Могли делать всё.
И делали.
Потому что никто не запрещал.
Потому что ты — никто.
Потому что им можно.
И ты не знаешь, когда в следующий раз тебя тронут.
И не как.
И не кто.
Она снова заплакала. Но не всхлипывала. Просто — текло.
Словно организм сам выбрасывал то, что держать внутри уже нельзя.
— Они называли это «доступом к ресурсам».
Понимаешь?
Рена не ответила.
Просто налила ещё.
И медленно, очень медленно, подвинула стакан ближе.
…
— Было трое, — сказала Лин. — Из разных блоков. Мы почти не разговаривали. Только ночью, когда свет был погашен не до конца.
Рена налила — не спросив.
— Мэй была из Санкталиса.
Она пахла розмарином. Не духами — кожей.
У неё всё было по правилам. Волосы — гладкие. Угол подбородка — ровный.
Она знала, как складывать полотенце, чтоб оно не бросало тень.
Сначала она иногда пела.
Тихо, еле слышно. Что-то детское. Наверное, не своё.
Пауза. В баре кто-то стукнул кружкой по столу, смеясь. Тут — не смеялись.
— Потом — перестала.
Потом стала всё время держать ложку в руке.
Говорила: «Если забуду, как держать — значит, меня уже нет».
Однажды я проснулась — а она стояла посреди комнаты, смотрела в потолок и говорила: «всё чисто, всё чисто».
На утро её перевели.
Кто спросил — сказали: «перераспределена».
Но я нашла её номер в списке. Пусто. Ни отметки. Ни статуса. Просто… нет.
Рена не моргала.
— Вторая — Ярель. Люксора.
Такие улыбаются даже спящими.
У неё были зубы как у куклы. Белые, одинаковые.
И волосы. Блондинистые, но всегда влажные. Как будто из душа. Или из сна.
Лин выдохнула. Вспомнила не только образ — ощущение холода под кожей.
— Ярель говорила, что настоящая служанка должна быть «невидимой, но сияющей».
Постоянно теребила локон, даже когда их сбривали.
Говорила, что если не блестишь — тебя не видно.
А если не видно — можно делать с тобой что угодно.
И никто не спросит.
— И что с ней?
— Сначала её поставили в зал ожидания, где проходят гости Совета.
Потом — в комнату для визитов.
Потом — она исчезла.
Не как Мэй.
Её видели.
Но уже не как девочку.
Как будто осталась оболочка.
Вежливая. Без запинок.
Смотрит — мимо.
Слушает — внутрь.
Одна из тех, кто не моргает.
Рена сделала глоток сама.
— И третья?
— Третья — была Талла.
Палантирия.
Она меньше всех говорила.
Вообще не задавала вопросов.
Я однажды пошутила — про полотёры, про то, как они скрипят.
Она посмотрела на меня так, будто я только что сплюнула в храм.
А потом прошептала:
«Вопрос — это вирус. Он расширяется».
И больше мы не разговаривали.
— Страшная?
— Нет.
Просто уже не с нами.
У неё было лицо, как у прозрачного стекла.
Ничего не отражает.
Даже свет.
Лин замолчала.
Рена долила ещё. Не спеша. Не глядя.
— Я не помню их целиком.
Только движения.
Одежду.
Фразы.
Пальцы.
— Почему пальцы?
— Потому что руки — это последнее, что слушается тебя.
Когда всё остальное уже сдалось.
Они пили.
Не за них.
Просто потому что иначе нельзя было дальше говорить.
…
— Я всегда ходила с ней, — сказала Лин, не глядя. — Своей хозяйкой. Куда она — туда и я.
Залы. Башни. Сады, где воздух пах медом и был тяжёлый, как молчание.
Я не знала названий районов. Но лица — помню. Пальцы. Слова, брошенные мимо. Шёпоты. Вот так и пересекались.
Рена кивнула.
Сигарета догорела. Она не заметила.
— В Вальмерии я увидела ту, что ходила как во сне.
Имя не помню. Платье было сиреневое. Не по цвету, а по запаху. Понимаешь?
Она всё время гладила ткань на животе. Тонкими пальцами, будто музыку играла.
Говорила, что её учили «быть мягкой».
Что если двигаешься слишком резко — система воспринимает как агрессию.
Лин замолчала. Повернула стакан в пальцах.
— Она однажды обернулась на меня. Не резко. Просто чуть раньше, чем нужно. И в глазах было — «помоги».
Но мимика осталась прежней.
Словно она там что-то крикнула, но здесь никто не услышал.
Через неделю я снова была в том же месте. Её не было.
Даже запаха не осталось.
Рена не дышала.
— А в Аэриате…
Там не то чтобы тише. Просто люди там говорят идеально.
Все слова — на месте. Все улыбки — в инструкции.
Служанки оттуда — как куклы для рекламных стендов.
Идеальные. Чистые.
Только… в глазах — ничего.
Не пустота. А отсутствие стекла.
Как будто они не смотрят. А проецируют.
— Ты с ними говорила?
— Одна из них — кажется, Тейна — подала мне платок, когда я порезалась.
Сказала: «Реакция нестабильна. Обратитесь к куратору».
Я сказала: «Спасибо».
А она ответила: «Это в пределах отклонения».
— Чего?
— Я до сих пор не знаю.
Может, меня.
Может, себя.
Лин подняла глаза. Они были сухими. Слёзы кончились.
— А потом всё кончилось. Или я.
Я проснулась рано. Слишком рано.
В комнате было темно.
В коридоре — никого.
Я вышла. Медленно. Как учат.
И никто не спросил.
Ни системы. Ни голосов.
Ни взглядов.
Просто… я шла.
А двери — открывались.
До тех пор, пока я не оказалась здесь.
— Почему?
— Думаю, они решили, что я больше не отражаюсь.
Рена не знала, что сказать.
Да и не нужно было.
Она просто наливала.
А Лин сидела.
Смотрела на руки.
И, кажется, помнила, как их держать.