Александр переехал в дом детства после смерти родителей. Давно пустовал, всё покрыто пылью и воспоминаниями. Дом советский, скрипящий, с деревянным чердаком, в котором он прятался от гроз, когда был ребёнком.
На второй день разбора старых ящиков он нашёл конверт. Маленький, плотный, слегка пожелтевший. На нём — его имя. Почерк — знакомый до судорог. Его. Детский. Тот, которым он подписывал тетради в первом классе.
Внутри — письмо. Обычный лист, вырванный из школьного блокнота. Написано неровно, но аккуратно:
«Привет. Я знаю, что ты читаешь это, потому что ты выжил. Но будь осторожен. Она ждёт на чердаке. Не открывай люк ночью. Даже если услышишь, как я плачу. Это не я. Это она. Я пытался предупредить. Удачи. Ты — я. Только позже.»
У него пересохло во рту. Он не помнил, чтобы писал такое. Ни сна, ни игры. Почерк — точный, узнаваемый. Даже ошибки в словах такие же, как у него были в детстве.
Он позвонил сестре. Та ничего не знала. Письма не было. Чердак — да, помнила. Он туда часто залезал.
Ночью он не спал. Смотрел на люк в потолке. И в 02:17 услышал это. Скрип. Потом — шорох. А потом — плач. Детский. Его. Он не слышал этот голос 30 лет, но узнал моментально.
Он замер. Поднялся. Потянулся к люку. Почти открыл.
И тогда голос сказал: «Я замёрз. Пожалуйста. Помоги мне. Ты ведь мой брат, да?»
Он отпрянул. Это была ошибка. Он был один в семье.
На утро письмо исчезло. На месте, где оно лежало, была царапина. Как от детского ногтя.
А ночью на зеркале появилось новое послание. Его же почерком: «Теперь ты написал.»
