Лондон. 3:33 ночи. Оксимирон, дописывающий трек для нового альбома, натыкается в оксфордских архивах на манускрипт с грифом «L.V. — Ad Vitam Aeternam». На полях — его же строчки, но написанные чернилами XVI века. Последняя страница была испещрена схемами летающих городов и надписью: «Горгород — это дверь». Когда он произнёс вслух строку из «Переплетено», студия расслоилась. Пол стал потолком, мониторы отражали не его лицо, а эскизы «Витрувианского человека» с тремя парами рук. В эпицентре хаоса стоял Леонардо — не седой мудрец, а худой юноша с горящими глазами, в плаще, сотканном из шёлка и паяльной проволоки. — Ты на 527 лет опоздал, но веретено не ошибается, — его голос звучал как глитч в аудиодорожке. Леонардо ввёл его в Зал Прототипов — библиотеку, где вместо книг висели голограммы непостроенных городов. — Это черновики реальности. Вот твой Горгород — версия 3.14, — он ткнул пальцем в макет, где улицы образовывали фрактальные паттерны, повторяющие ритм «Где нас нет». Оксимирон потя