Россия всегда была поставщицей несравненных чудаков. Некоторых из них хотелось бы воскресить в памяти: ведь это — мир ушедший, и вновь таких уже не будет никогда. Будут другие, возможно; но не те, потому что «те» были кровно связаны с ушедшим жизненным укладом. - Леонид Л. Сабанеев "Воспоминание о России"
Рассеянный человек и есть сосредоточенный. Но не на ожидаемом или желаемом, а на другом и своем. - Василий Розанов "Опавшие листья"
Так был ли у Рассеянного с улицы Бассейной свой прототип? Лев Петрович Пирожков не слишком-то похож на Рассеянного, к тому же поскольку его создателем тоже был С.Я. Маршак, речь может идти разве что о черновом варианте или эскизе будущего образа. На самом деле литературоведы - народ дотошный, въедливый и скрупулезный, поэтому очевидно, что если бы прообраз Рассеянного не существовал, и его фигура являлась чистейшим вымыслом (если предположить, что такие персонажи в принципе существуют) они наверняка сумели бы подобрать достойную кандидатуру (или кандидатуры) на вакантное место. Впрочем, в данном случае ничего особо выдумывать не пришлось, поскольку прототип образа рассеянного человека - вполне реальный, из плоти и крови для современников был очевиден. И являлся им известный ученый и преподаватель, профессор Каблуков.
Профессор Каблуков, он же Ива́н Алексе́евич Каблуко́в (1857 - 1942 гг.) — русский и советский ученый, создатель школы физикохимиков в России. Являясь представителем старой русской интеллигенции Каблуков, судя по всему, занимался исключительно научной и преподавательской деятельностью, а не политикой, и у него, как будто, не было каких-либо серьезных конфликтов с новой властью, - напротив, он получал советские государственные награды и звания, стал членом-корреспондентом, а позднее и почётным членом Академии наук СССР. Но знаменит он был главным образом не своими научными достижениями, а странностями и чудачествами
"Профессор Иван Алексеевич Каблуков был в своем роде знаменитостью в Москве", - пишет в своей книге "Воспоминание о России" хорошо знавший его Леонид Сабанеев. - Знаменит он был не как профессор и не как ученый-химик, а в чисто обывательском плане: как человек со странным и смешным недостатком речи: он перепутывал слова, начало одного слова приставлял к концу другого так, что получалось: «палка с набалдым золоташником»". Случалось это "постоянно и систематически, так что его речь приобретала характер совершенно карикатурный и неудобопонятный. Делал он это совершенно непроизвольно, очень этого своего недостатка стеснялся и от стеснения только путал еще больше".
Читаем Сабанеева дальше:
"Дело доходило до того, что «на Каблукова» приглашали, как на своего рода комический аттракцион, пикантность которого усиливалась оттого, что хотя всех слушателей распирало от смеха — смеяться было неудобно: все-таки почтенный профессор, уважаемый человек, и притом еще гость. И «салон» приглашенных имел очень оригинальный вид: все сидели с красными, напряженными лицами, чтобы не потерять равновесие и не прыснуть со смеху...«Перепутаница» в речениях Ивана Алексеевича сопровождалась у него еще характерным не то заиканием, не то звучным покашливанием, которое он вставлял подчас в середину слова, а также частым употреблением слова «это», которое он выговаривал «эт-та» — и употреблял в самых неожиданных случаях. Так, например, когда он «представлялся» кому-нибудь, то он всегда, тыча пальцем в живот собеседника, произносил: — Эт-та — э-э… Каблуков.И собеседник оставался в недоумении".
Как пишет рассказчик, иногда в течение лекции Каблуков не говорил никаких несообразностей, и специально приходившие ради них студенты бывали разочарованы, иногда же «лапсусы» сыпались из его уст, как из рога изобилия.
Одним из ярких впечатлений была лекция Каблукова, на которую Сабанеев попал в качестве первокурсника математического факультета.
Каблуков лил какую-то жидкость в пробирку и почему-то упорно и многократно называл ее «порошок». Так и говорил, заикаясь и откашливаясь. — Вот видите, э-э — я лью этот порошок, и вы можете наблюдать…Студенты ничего не могли наблюдать, потому что слишком далеко сидели от «порошка» и профессора. Вдруг его как бы осенило. Он выпрямился и сказал звучно и отчетливо.— Я оши… э-э… бся. Это не жидкость — это порошок… то есть это порошок, а не жидкость… (совсем грозно и решительно) — ЖИДКОСТЬ!!
Студенты уже похихикивали, но это было еще не все…Потом он говорил:
— Вот я беру деревянную дощечку с такой же деревянной дырочкой. Студенты уже откровенно хохотали, кто-то спросил насчет деревянной дырочки, другие начали зажигать и гасить электричество — молодежь расшалилась. Профессор насупился, даже покраснел. — Как вам не стыдно смеяться над старым дур…И при общем хохоте поправился — академическим тоном: — …я хотел сказать — профессором.
В гостях у знакомых - к числу которых принадлежал родственник автора воспоминаний Каблуков чувствовал себя спокойней и уверенней, тем не менее, без «ляпсусов» и тут не обходилось.
Я вхожу в квартиру дяди (это были его именины, и факультет почти весь присутствовал), - пишет Сабанеев. - Навстречу мне выходит из комнаты Каблуков и, как бы продолжая прежний разговор, говорит, взяв меня за пуговицу: — Вот теперь как эт-та… очень быстро… стали ездить из Америки в Россию. Вот когда я был в Америке, так я выехал двадцать второго, а приехал… э-э… в пятницу…Я не смог, конечно, оценить при этих указаниях быстроты его путешествия, но постарался соблюсти полную серьезность, - добавляет рассказчик.
За именинным столом хозяйка его спрашивает: «Иван Алексеевич, вы что хотите — чаю или кофе?» — на что следовала реплика: — Я попросил бы кошечку чаю.
В тот вечер, судя по всему, Каблуков был в ударе. Гостям довелось от него услышать восторженное описание крымского побережья: — Там такая красота: кругом, куда ни посмотришь — только горе да моры (надлежало понимать — море да горы).
В другой раз Каблуков, большой почитатель музыки, объявил, что слышал симфонию Мендельховена, и, продолжая разговор об Америке, сообщал, что «в Америке очень почитаемы русские вели… э-э…кие писатели, как, например… Толстоевский…»
Как-то раз Каблуков закончил свою лекцию и хотел сообщить студентам об изменениях в расписании лекций. Он сказал: — Господа, следующая лекция будет не во вторницу… (он запнулся, смутившись), а в пятник, то есть не так: в пятник, а не во вторницу. Я ошибся, она будет не в пятни… (запнулся и дальше осторожно)… цу, а в понедельни…Тут он, видимо боясь перепутать, вовсе не окончил слова и ушел за дверь. Студенты хохотали. Но, очевидно, он испытывал какую-то неловкость перед аудиторией за неоконченность… через минуту дверь приотворилась. Каблуков высунулся в аудиторию и сказал возможно звучнее (что было трудновато): — к!.. — после чего, выполнив долг, скрылся окончательно.
Студенты его любили, хотя и изводили порой, - пишет Сабанеев, - он был из добрых профессоров и потому популярен....Последнюю весть о нем я получил уже в Париже от одного своего университетского коллеги в 1932 году; он говорил, что он жив, но «испортился»: перестал путать слова и тем доставлять удовольствие москвичам.
Часть историй о Каблукове, заимствованную из мемуаров Сабанеева, можно считать отчасти достоверной, хотя и явно приукрашенной, несмотря на его слова о том, что "во всем этом нет ничего легендарного и вымышленного". О том, откуда взялась другая, более сомнительная часть этих "невымышленных рассказов" можно узнать из воспоминаний поэта Андрея Белого. В своей книге "На рубеже двух столетий" А. Белый пишет, что профессор Каблуков был действительно персоной легендарной.
Человек науки, он не чурался светской жизни и был известен как "постоянный посетитель симфонических собраний, премьер Малого театра, юбилеев, выставок, посетитель всех квартир в Москве, считающихся почему-то интересными". Белый вспоминает Каблукова в бытность того приват-доцентом, когда тот не слишком вписывался, во всяком случае внешне, в образ "чудаковатого профессора". По воспоминаниям рассказчика, приват-доцент всегда был старательно одет, носил светло-серые панталоны, а на его левую руку была постоянно натянута темно-коричневая перчатка ("вместо валенок перчатки натянул себе на пятки" - это не про него); в комнату он входил, держа в руках огромный черный цилиндр.
"Слишком изысканным для неизысканной вовсе фигуры виделся каблуковский сюртук; было старание быть несколько манерным, пленительным; это не шло ему: ни цилиндр, ни перчатки никак не увязывалися с утиной походкою; а красноносое, гномье лицо не увязывалося с претензией быть кавалером при дамах".
Создается впечатление, что уже тогда не только в речах, но и во всем поведении Каблукова, его внешнем облике чувствовалась какая-то несообразность и противоречивость, переходящая в гротеск. Он старался одеваться по тогдашней моде - но это не шло ему; ухаживал за дамами, был предупредительным и вел себя как светский угодник - и выглядел смешным (впрочем, смех этот был обычно необидным и беззлобным).
"Профессор любил музыку и тянулся к проблемам культуры; этим объясняется появление его всюду", - пишет Белый. Однако будучи крупным ученым и умным, пусть и странноватым человеком, он не слишком разбирался в гуманитарных и творческих вопросах, которые выходили за рамки его почтенной науки.
С годами мнимый светский лоск Каблукова начал исчезать, и он постепенно больше начал превращаться в характерный типаж, который раньше в нем лишь смутно угадывался.
"По мере того, как старел и важнел Каблуков, расплывался он как-то; перчатка — исчезла; сюртук — расстегнулся; от цилиндра же не осталось помина: промятая широкополая черная шляпа на нем появилася; и — ширококрылая крылатка, в которой, покачиваясь на улице, точно барахтался он; Каблуков утолщался, серел, становясь все приземистее; нос пылал с откровенною яркостью; и выгибались ноги; голова же седеющая престепенно откидывалась, губы сжались и выпятились, точно кислое что-то отведал он; он приобрел теперь вид настоящей брюзги; и немного неряхи", - пишет А. Белый.
Белый, как и Сабанеев, отмечает особенности речи чудаковатого профессора.
В нем расковалась престранно речь; и он потерял способность произнести внятно простую фразу, впадая в психологические, звуковые и этимологические чудовищности, которыми он себя обессмертил в Москве; и желая произнести сочетание слов «химия и физика», произносил «химика и физия»; и тут же, спохватываясь, — «совсем не то», — начинал разъяснять новыми чудовищностями, в которых «я», то есть совсем не «я» фигурировало то и дело".
Как оказалось, в создание мифа о Каблукове внесла свой вклад и московская эстрада.
"По московским гостиным зациркулировал бесподобнейший номер, разыгрываемый Эллисом (пародист и писатель Лев Кобылинский); назывался же номер: «Иван Алексеевич Каблуков». Номер этот демонстрировался не раз....Большинство анекдотов о путанице слов и букв Каблукова, теперь уж классических, имеют источником не Каблукова, а импровизацию Эллиса; импровизировал он на основании скрупулезнейшего изучения модели; и шарж его был реален в своей художественности; я утверждаю: знаменитая каблуковская фраза не принадлежит профессору:
«Знаменитый химик Лавуазье — я, то есть не я: совсем не то… Делал опыты: лопа колбнула, и кусочек глаза попал в стекло» (вместо «колба лопнула и кусочек стекла попал в глаз»); выражения «совсем не то» и «я, то есть, не я» — обычные словечки Каблукова; эта фраза — цитата из блестящей импровизации Эллиса, как и приписываемое Каблукову «Менделынуткин» вместо «Менделеев и Менынуткин», — тоже цитата: из той же пародии".
Быть может, анекдоты о Каблукове из числа рассказанных Сабанеевым тоже были результатом совместного творчества самого профессора и его остроумного и язвительного пародиста, месье Эллиса?
Продолжение следует