Он снова нарушил запрет и пришел. Она узнала его издали, когда только вышла из парка и направлялась домой. Еще когда он был размером со спичечную головку. И каждый шаг, который приближал ее ко двору, все туже стягивал невидимую пружину внутри.
Шум вокруг нарастал и рикошетил от домов, будто кто-то накрыл землю стеклянным куполом. Заполошные птицы надрывались в три горла. Ветер трепал молодую зелень, будто решил устроить баню под вспотевшим небом. Шины усиленно терли асфальт и хрустели гравием.
Женька тоже сразу же заметил ее, махнул рукой, снял с плеча гитару и поставил одну ногу на покрышку от Камаза, служившей дворовым одновременно и скамейкой, и клумбой — смотря, как поглядеть. Красавчик в белоснежной рубахе с накрахмаленным стоячим воротником, расстегнутой до солнечного сплетения.
Под аркой Леля замедлилась, чтобы успокоить сбившееся дыхание. Еще не хватало, чтобы он заметил, как она торопилась.
Мир, скорее всего, наблюдал за ними во все глаза: стоило пересечь границу двора, как все стихло. Женька приветственно взмахнул рукой и мягко прошелся по струнам. Но раньше переливчатого аккорда ухо резанул сердитый голос мамы:
— Ольга! Домой! Сейчас же!
Не оглядываясь, Леля махнула рукой над головой, мол, услышала.
Женька изобразил на гитаре нечто в стиле фламенко. Пальцы с виртуозной скоростью перебирали струны, и мышцы загорелых рук под взбугрившимся венами жили своей жизнью. Их движение гипнотизировало.
Закончив очередной пассаж шумным аккордом, Женька крикнул «Олé!» и театрально поклонился кому-то за ее спиной. В колодце из шести пятиэтажек это, конечно, могла быть только мама.
— Она меня на дух не переносит, — констатировал Женька.
— Конечно, за что ж ей тебя любить? — Леля хмыкнула, бросила портфель на газон и уселась на него, отчего юбка, едва прикрывающая колени, дернулась вверх, но осталась в рамках приличия. — За скандал с транспарантом про любовь ей только ленивый не высказал. Теперь ты враг номер раз. Я же связалась с тобой и стала беспардонной. Разрешения не спрашиваю, смеюсь громко и невпопад, не соглашаюсь с мнением взрослых, — загибала она пальцы. — И самое страшное! Самое ужасное! Она раскопала тетрадку с моими стихами и обвиняет тебя в моем вольнодумстве. Говорит, ты опасный тип и тот еще жук.
— Виноват, — снова поклонился Женька. — Ей виднее.
— Все еще торчит в окне? — Леля отстегнула ремешки сандалий и с наслаждением запустила усталые ступни, распаренные за полдня беготни, в траву.
— Угу, — он отставил гитару и присел напротив, на край крашеной покрышки. — Сколько тебе еще осталось?
— В понедельник последний экзамен. А потом меня отправляют к бабушке. От греха подальше.
— В смысле, от меня, — понимающе хмыкнул он. — А это куда?
—Тебе точный адрес? — хмуро отозвалась она, но потом добавила, — За пару сотен километров отсюда.
Наконец, у нее хватило смелости встретить его взгляд. Темные смешливые глаза сейчас смотрели серьезно. Даже тревожно. И все равно в них можно потеряться и забыться окончательно. Чтобы проглотить подкативший к горлу ком, Леля сорвала высокую травинку и сделала вид, что высасывает из нее сок. Потом зажала ее между зубами и смешливо прищурилась, на солнце. Так можно безопасно моргать, не рискуя обнаружить предательских слез. А если снять с волос тугую резинку и позволить им свеситься на лицо, то и вовсе ничего не заметно.
Женька снова взялся за гитару, но играть передумал. Сложил руки у нее на боку, как первоклассник, одна на другую, и оперся о них подбородком, явно любуясь тем, как ветер шевелит длинные волосы Лели.
— Хочу точный адрес, — решительно сказал он после долгого молчания.
— Ой, ну тебя, — фыркнула она и повела рукой, чтобы смахнуть соринку.
Но это оказалась божья коровка, которая перебралась с травинки к ней на лодыжку и теперь карабкалась выше. Лаково-блестящая, она вполне могла показаться крупной каплей крови, спешащей куда-то вверх вопреки гравитации. Цепкие лапки легко карябали кожу и перебирали едва заметные золотистые волоски.
— Если доберется до колена, я загадаю желание, — вполголоса пообещал Женька.
Алый жук послушно проделал пару сотен шагов своими мизерными лапками по направлению к белоснежной вершине, откуда можно удобно стартовать к солнцу и исполнить Женькино желание. Но внезапно сменил маршрут и отправился под колено. От щекотки сами собой закрывались глаза, и голова то и дело запрокидывалась назад, будто разом ослабли какие-то важные мышцы.
Тем не менее, она, как и Женька, неотрывно следила за путешествием насекомого, а божья коровка все дальше удалялась от цели. И когда лаковый купол нырнул под подол юбки, они внезапно уставились друг на друга широко распахнутыми глазами.
Раскрасневшийся и изрядно вспотевший, Женька резко подался вперед, но потом остановился и провел ладонью по горлу. Его кадык чуть подрагивал, будто он собирался что-то сказать, но не мог. Лелю и саму бросило в жар, даже чуть закружилась голова. Мысли разбежались по щелям от ужаса. Она не знала, видно это или нет, но абсолютно обнаглевшее животное ползло все дальше, прямым ходом туда, куда никому не позволительно.
Не отрывая взгляда от Женькиных блестящих глаз, Леля запустила под юбку руку и достала нарушителя границ на кончиках дрожащих пальцев. В нос ударил характерный запах оранжевого сока, брызнувшего на кожу. Резкий, как полынь после дождя, чуть йодистый и предельно честный.
— Божия коровка, полети на небко, — хрипло проговорила Леля, совершенно не глядя на жучка. — Там твои детки кушают конфетки… — Женькины губы приоткрылись, и она безотчетно скользнула языком по своим.
— Полети на небо, — отозвался Женька, — принеси мне хлеба…
Вроде бы он не двигался, но внезапно оказался так близко, что черты лица потеряли резкость, а дыхание обжигало нос и подбородок.
Они замерли в каких-то сантиметрах друг от друга. За мгновение до.
И Леля испуганно оглянулась на окна своего дома.
Они были пусты.