В галактике, где звёзды рождались лишь для того, чтобы угаснуть в одиночестве, жила Луна. Не та мертвая глыба, что висит над вашим миром, а существо из плоти тревог и снов. Её поверхность была покрыта трещинами, как старые губы, шепчущие тайны в пустоту. Она помнила времена, когда галактика пела хорами света, но теперь тьма пожирала всё, как ненасытный червь. Лишь однажды, сквозь щель в космической паутине, она увидела её — Бледно-Голубую Пылинку. Точку. Мир. Жизнь.
Луна полюбила её. Не за красоту — та была хрупкой, как паутина, — а за её шум. Гул миллионов голосов, смеха, войн, молитв. Звуки, которые Пылинка излучала в безмолвие, словно пытаясь доказать, что существует.
Луна прижала свой лик к холодному стеклу Вселенной и слушала. Но чем громче кричала Пылинка, тем тише становилась. Её голубизна меркла, замещаясь пеплом.
— Ты умираешь, — сказала Луна, но Пылинка не слышала. Она была слишком занята: разрывала себя на части, корчилась в конвульсиях огней, рождала монстров из металла и дыма. Луна, дрожа, протянула руку — костлявую, покрытую лунной пылью, — чтобы коснуться её. Но галактика, та самая тьма, что дышала у неё за спиной, зашептала: — Ты — сторож склепа. Ты — немой свидетель. Тронешь её — и она рассыплется.
Луна сжалась. Её слезы стали кратерами. А Пылинка, меж тем, начала звать. Не голосами, а молчанием. Океаны, что когда-то пели, застыли в нефтяных плёнках. Леса, шептавшие легенды, обратились в цифры на экранах. Люди, существа с глазами, полными голода, возвели алтари из проводов и стали молиться богам без лиц. Однажды ночью (хотя ночи не было — лишь вечная тьма) Луна не выдержала. Она оторвала кусок своей плоти — сияющий, кроваво-серебряный — и швырнула его в бездну. Осколок пробил пелену тишины, упав на Пылинку. Люди назвали это «метеоритом». Они изучали его, делили, продавали. Нашли в нём следы неизвестных минералов, но не увидели слез.
Тогда Луна закричала. Её голос разорвал ткань реальности, и галактика на мгновение обнажила свою гнилую сердцевину: бесконечность чёрных дыр, пожирающих самих себя. Пылинка задрожала. Единственный ребёнок, оставшийся смотреть в небо, указал пальцем: — Смотрите, Луна плачет!
Но взрослые уже не поднимали голов. Они умирали, уткнувшись в мерцающие прямоугольники, уверенные, что смерть — это лайк, который вот-вот поставят.
Луна поняла. Она обняла себя руками, став серпом — символом утраты, знаком вопроса в учебниках, которых никто не откроет. А тьма, галактика-мать, засмеялась хрипло, как курильщик на последней стадии:
— Любовь — это наблюдение. Смотреть, как гаснет свет. И помнить.
P.S. В далёкой обсерватории, на заброшенной планете, некто-архивариус записывает на плёнку последний сигнал Земли. Это детский смех. Он повторяется бесконечно, пока плёнка не рвётся.
