Галя стояла у ворот магазина, в котором работала уже пятый год, и, как обычно, неловко вжималась в старенькое пальто. На улице дул колючий ветер — конец лета в Острицах часто приносил резкий холод, будто сама природа хотела напомнить: "Здесь не место для праздных грёз". Проходящие мимо мужики усмехались, перешёптываясь, а женщина в ярком платке, только что вышедшая с покупками, скользнула по Гале таким равнодушным взглядом, словно смотрела сквозь пустое место.
Сколько себя помнила, Галя ощущала, что в жизни её как будто не существует. Ей было почти двадцать девять, а казалось, что за плечами только одиночество и обиды. Когда-то она, ещё школьница в поношенных платьицах, старательно пряталась за всеми, лишь бы не отхватить очередную насмешку — "лохушка", "никому не нужная". Если в классе кто-то хотел посмеяться, то обычно проговаривали её имя. Друзей у Гали так и не было: девочки подружились в компаниях, парни обращали внимание на тех, кто умел веселиться в клубе и красиво одеваться, а на неприметную девчонку в заштопанной кофте не смотрели.
Дома её тоже не ждали улыбки: мать умерла в Галин девятый класс, отец отмучился с горем, а потом спился. Ходил тенью, порой выругивался: "Вырасти б тебя да хоть в люди отправить, а то сидишь тут..." Сестра сбежала в город, ни слуху ни духу. И Галя осталась одна в полуразваленном доме с отцом, который назвал бы дочь "обузой" да ещё не стеснялся требовать у неё деньги на очередную бутылку.
Работа в местном магазине оказалась для Гали спасением, хоть и платила она гроши. Там по крайней мере были люди, с которыми можно перекинуться словечком, и можно было подольше задерживаться в подсобке, лишь бы не возвращаться в затхлую хату.
Вечер. До закрытия магазина оставалось минут тридцать, и Галя стояла на сквозняке, ждала, вдруг кто-то ещё заглянет за хлебом или солью. Продавщица Тамара подкрутила в приёмнике громкость на минимум, чтобы не мешать тишине. В голове у Гали мелькала мысль: "Снова домой, снова выпивший отец, да и всё та же вереница угрюмых вечеров". От этого комок в горле становился только плотнее.
Закрыв кассу, Галя направилась по посёлку к своему домишке. Мимо — клуб, весёлая молодёжь ходит, обсуждает музыку, в толпе слышался смех звонких девчат. Кто-то хохотнул, глянув на тихую, нескладную Галю, будто она диковинка для насмешек. Галя сжалась внутренне и опустила голову. Ей всегда казалось: "Я чужая. Их мир не для меня".
Через несколько домов она увидела незнакомого парня: улыбчивый, крепкий, при стрижке модной, возился возле дачи. Позже выяснилось, что это Рома — сын тех самых заезжих дачников. Девицы из всей округи бегали к нему, старались приукраситься, прихорашивались. Гале не верилось, что он когда-нибудь обратит на неё взгляд.
Но обратил. На следующий день Галя тащила ведро воды из колонки, а Рома как раз прошёл мимо и, смеясь, сказал:
- "Подожди, я помогу. Целое ведро, тяжело ведь!"
Он взялся за ручку, помог дотащить воду до крыльца магазина. Галя густо покраснела:
- "Спасибо... да я уже привыкла..."
- "А ты молодец — тут все болтают, что самая работящая" — подвёл итог Рома, и в его голосе чувствовалась лёгкая насмешка, но Галя уловила искорку доброты.
В тот же вечер он предложил:
- "Давай погуляем у пруда? Спокойно там..."
Она растерялась, но наткнулась на его открытую улыбку и кивнула. В глубине души растаял лёд, словно ей наконец сказали: "Ты важна".
Так начались редкие встречи на берегу пруда. Рома, казалось, искренне восхищался её добротой: "Ты такая... настоящая. Остальные только о нарядах говорят". Галя выслушивала эти слова, словно глотки живительной воды. Никто прежде не считал её "настоящей" — все видели в ней лишь "серую". И даже поцелуев он вроде не требовал, просто смотрел на неё, подшучивал, старался расслабить. Для Гали это было похоже на чудо.
Но деревенские пересуды не заставили себя ждать. Подруги Ромы, да и просто злые языки, начали ехидно шушукаться: "Смех, он что, влюбился в лохушку?", "Это же шутка, наверняка поспорили!" Галя сжимала кулаки, слушала насмешки, но надеялась, что это просто зависть. Сама не верила, что может всё плохо закончиться, ведь впервые в жизни ей подарили тёплое отношение.
До тех пор, пока однажды ночью после дискотеки Галя не увидела Рому с другой — яркой, раскованной городской девицей. Он смеялся, обнимая ту за плечи, и говорил что-то с такой же беззаботной улыбкой, какой приворожил Галю. А сплетни вокруг звучали всё громче: "Вот тебе и наша неудачница... Попрыгала, да упала. И никто не поднимет!"
Галя вышла из клуба, не замечая, как холодный воздух обжигает кожу, — внутри у неё был пожар. "Всё, значит, игра была? Как глупо я попалась..." — пульсировала мысль. Она не знала, плакать или кричать. Ноги сами привели её к мостику у реки. Там она села, опустила ноги в ледяную воду и, казалось, потеряла ощущение времени. "Если бы я исчезла, хоть кто-нибудь заметил?" — шептала себе под нос.
На рассвете, продрогшая до костей, Галя вернулась домой. Отец с красными глазами от очередной пьянки лежал на полу и, заметив её, полез искать в её сумке мелочь:
- "Баба, где деньги? Нету? Ну кому ты вообще нужна, если даже дома денег от тебя нет? Говорил же, иди на заработки, хоть прокормимся!"
У Гали вспыхнула досада — может, это и есть точка края. Раньше она лишь тихо отворачивалась, но сейчас сорвалась: схватила пустую чашку со стола и швырнула её в стену. Осколки брызнули в стороны, потянуло затхлым теплом.
- "Да заткнись ты! — в первый раз завопила Галя во весь голос. — Я существую, я живая! Никто меня не любит, да?! Но это не значит, что я пустое место! Вы меня с детства учили, что я ничто... А я нормальный человек, ясно?!"
Отец, опешив, затих. Галя всхлипывала, но из глаз уже не текли слёзы — они высохли ещё ночью. Она оттолкнула его руку, метнулась к дверям, изо всех сил хлопнув ими. Силы взять одежду и уйти куда-нибудь — это всё, что оставалось.
***
У реки она и очутилась, но теперь не для плача о себе, а в каком-то решительном порыве. На мосту её окликнула тётка Валентина, толстуха в цветастом платке, которая всегда казалась роскошной и довольной жизнью:
- "Галка, иди-ка сюда. Ты чего такая? У тебя глаз заплаканный..."
Галя сначала хотела отмахнуться, но вместо этого села рядом, не в силах больше держать боль в себе. И тихим надтреснутым голосом рассказала всё: как она росла без мамы, как надоел ей этот вечный холод чужих взглядов, как недавно поверила в то, что заслуживает любви, но оказалась игрушкой.
Тётка Валентина слушала, лишь изредка кивая. Потом глубоко вздохнула и еле слышно проговорила:
- "Ой, Галюня. Да я ведь тоже через похожее прошла. Плакала ночами, думала — всё пропало. Только потом поняла: если я сама позволю кому-то топтать себя, то никогда не встану. Понимаешь? Мы, женщины, сильнее, чем о нас думают. Перестань слушать всяких подначивателей и работай над собой. Хочешь — уезжай, хочешь — будь здесь. Но живи так, чтобы не ждать милости от козырных парней. Всё у тебя получится, если возьмёшь своё."
Галя долго молчала, уставившись на тёмную воду. Издалека доносились пьяные выкрики, деревня догорала в летнем рассвете. Но слова Валентины вдруг задели какую-то струнку в её душе — там, где оставалось хоть немного самоценности.
Позже Галя узнала, что в соседнем селе требуются сиделки для одиноких старушек. Зарплата невелика, но реальная, а не "спасибо" или "пирожок" за помощь. Она подумала: "Может, это шанс?" И через неделю уже договорилась — будет ходить туда, приносить воду, варить кашу, помогать, как умеет. Получит пусть небольшие, но собственные деньги.
Роме она не писала и не отвечала, если он изредка шутливо кивал ей на улице. Никаких объяснений и оправданий. Решила разорвать эту глупую ветку прошлого, ведь нельзя же вечно тянуть иллюзию. Вскоре стала задумываться: "Выскочить бы мне из этой деревни совсем, да город страшен, и денег толком нет". Но уже значимый шаг произошёл: она хоть что-то предпринимала, а не сидела в тесном магазине за копейки и не слушала отцовский бред.
Тётка Валентина, встретив Галю в селе, улыбалась: "Вижу, появилась в глазах искорка. А это верный знак, девка". Галя только кивала и старалась не перехваливать себя. Но сердце отогревалось, как по весне талая вода освобождается из-под льда. Впервые она понимала, что может жить для себя, не ради чужого признания.
***
Прошли месяцы. Галя твёрдо решила перебраться ближе к райцентру — там предложили продолжить работать сиделкой при больнице. Сняла комнатушку, пошла на курсы младшего медперсонала. Вдруг выяснилось, что учится она охотно, и хвалили её за старательность. В деревню возвращалась лишь раз в неделю — отца проведать, отнести продукты. Тот вроде стал смирнее, когда понял, что она не безвольная девчонка.
Люди теперь поглядывали на Галю по-другому. Кто-то шёпотом говорил: "Смотри, какая-то она стала уверенней", а кто-то фыркал: "Ну и пусть, думала, Рому заарканит... не вышло". Но на эти слова Гале было всё равно. Она шла мимо бывших одноклассников — тех, кто смеялся над ней, — и в душе у неё уже не кольнуло больно. "Пусть смеются. Я живу дальше", — думала она.
Так Галя уходила по дороге из Остриц с пустыми руками — без подарков и богатств. Но в душе зарождалось что-то такое, чего раньше и не подозревала: уверенность в собственном праве быть счастливой.