(Начало отрывка из неназванного литературного произведения)
...Лежит, эта книга, на столе, под тусклым светом лампы, пыль веков не осела на ней, нет, она сама есть пыль, которой дышишь, которой задыхаешься, книга Франца Кафки, этот его "Процесс", который не процесс вовсе, а состояние, лихорадка, которой однажды заболеваешь и от которой нет лекарства, кроме, быть может, той самой абсурдной, бессмысленной, неизбежной... ну, вы знаете. И думаешь о том, как оно родилось, это дитя тревоги и чернил, в каком судорожном порыве, в каком затхлом углу сознания, в какой августовской духоте четырнадцатого года, когда мир, казалось, еще не знал, что уже начал разваливаться, крошиться в пыль, ту самую пыль, что поднимается в коридорах того самого Суда.
Думаешь о нем, о Кафке, этом человеке с глазами, полными невысказанного, о его жизни, которая сама была, по сути, непрекращающимся процессом, судом над самим собой, судом Отца, судом Мира, судом Закона, чьи врата всегда открыты, но пройти в них, как оказалось, невозможно, даже если ждать у них всю жизнь, как тот крестьянин из притчи, той самой притчи, что вставлена в самую сердцевину романа, как черное, блестящее семя в гниющий плод, и которая сама по себе – весь роман в миниатюре, вся его безнадежность, вся его издевательская логика.
Он писал это, говорят, в порыве, в каком-то лихорадочном трансе, выплескивая ночные кошмары на бумагу после дневной, такой же абсурдной, такой же душной работы в конторе, где страховали рабочих от несчастных случаев, где каждый день был маленьким, аккуратным кусочком того самого бюрократического лабиринта, того самого бесконечного коридора, который потом вырос, разросся, заполнил собой весь роман, стал его плотью и кровью. Он писал не по порядку, нет, не так, как строитель кладет кирпичи, а как безумец разбрасывает обломки зеркала, каждый осколок – законченная, ужасающая картина, но вместе они не складываются в целое, разве что в ощущение разбитости, в ощущение, что целого нет, что мир есть эти осколки, эта фрагментарность, эта незавершенность.
И это так символично, не находите? Что роман остался незавершенным. Что он, Кафка, хотел его сжечь, уничтожить, стереть этот свой крик в пустоту. Но друг, этот Макс Брод, этот спаситель, этот, возможно, первый и последний адвокат Йозефа К. в реальном мире, не послушался. Собрал эти клочки, эти тетради, эти вырванные листы, вдохнул в них жизнь, упорядочил их, придал им форму, которой, возможно, сам автор и не мыслил, или мыслил иначе, или вообще не мыслил, потому что как придать форму бесформенному ужасу? Как завершить процесс, который по своей сути бесконечен? И мы читаем его версию, версию Брода, и думаем: а так ли было задумано? А был ли там, в конце, другой финал, менее... окончательный? Или этот финал, этот удар ножом, был предопределен с самого начала, с первого слова, с первого предложения, где сообщается об аресте, которого не было, но который был, потому что если Суд сказал "арест", значит, это арест, даже если ты продолжаешь ходить на работу и ужинать в ресторане?
И стиль... о, этот стиль. Не ищите здесь бурных страстей, не ищите психологических глубин, не ищите внутренних монологов, раздирающих душу. Нет. Здесь все изложено с той же холодной, бесстрастной, протокольной точностью, с какой описывают инвентаризацию склада или процедуру заполнения бланка. Эта канцелярская проза, эта прозрачная, почти невидимая глазу гладкость языка, которой описывается самый чистый, самый дистиллированный абсурд. И от этого становится еще страшнее, еще невыносимее. Потому что если даже язык, инструмент порядка и смысла, становится сообщником хаоса, если он с такой же безупречной логикой описывает бессмыслицу, то где тогда искать опору? Где тот твердый берег, от которого можно оттолкнуться?
Нет его. Есть только лабиринт. Коридоры, пыльные, душные. Лестницы, ведущие то ли вверх, то ли вниз, то ли просто в никуда. Комнаты, забитые бумагами, людьми, ожиданием. И Суд, этот Суд, который повсюду и нигде, который проникает во все щели, который использует самых обычных людей – привратника, официанта, художника, священника – как своих агентов, своих щупалец. И ты, Йозеф К., пытаешься понять его логику, применить к нему правила нормального мира, мира причин и следствий, мира, где у преступления есть название, а у защиты – процедура. И, конечно, терпишь поражение. Потому что логика Суда – это логика кошмара, логика лихорадочного бреда, где правила меняются на ходу, где вина существует до преступления, где процесс есть наказание.
И откуда это все взялось? Откуда этот морок? Ты смотришь на его портрет, на эти глаза, и понимаешь – от него самого. От его вечного, ничем не утолимого чувства вины, которое было, кажется, впитано с молоком матери, усилено каждым взглядом Отца, этого первого, самого грозного Судьи, чья тень легла на всю его жизнь, на все его творчество. От этой Праги, старой, мистической, с ее узкими улочками, с ее призраками, с ее ощущением вековой тяжести и неразрешенных тайн. От этой империи, Австро-Венгрии, которая сама была воплощением громоздкой, непостижимой, абсурдной бюрократии, способной перемолоть любого, кто посмел бы искать в ней смысл или справедливость. От его собственных, таких мучительных, таких неудачных попыток построить нормальную жизнь, любить, быть любимым, создать семью – каждый раз процесс, каждый раз суд, каждый раз приговор. От его еврейства, которое в те времена было не просто идентичностью, а клеймом, вопросом, обвинением, на которое не было простого ответа, вопросом о принадлежности, о месте в мире, о Законе, который одновременно твой и не совсем твой.
Все это смешалось, переварилось, стало этим густым, темным отваром, этим "Процессом". И ты читаешь его и понимаешь, что это не просто история Йозефа К., нет. Это история твоя. Моя. История любого, кто хоть раз почувствовал себя виновным без вины, кто столкнулся с системой, чья логика ускользает, кто пытался достучаться до власти, которая не имеет лица. Это история о том, как человек, рациональный, обычный человек, пытается выжить в мире, который внезапно отказался быть рациональным, который стал жить по своим, чудовищным, нечеловеческим законам.
И финал... О, финал. Он не дает облегчения. Он не дает ответов. Он просто ставит точку, тупую, тяжелую точку, как удар ножом. И даже в этот последний момент, когда, казалось бы, все уже ясно, остается вопрос: "Как будто стыд должен был его пережить?" Этот стыд... Откуда он? За что? Перед кем? Вопрос, повисающий в воздухе, как пыль, как шепот, как вечное эхо того самого, так и не названного, так и не понятого Процесса...
(Конец отрывка)