В моей пятнадцатилетней жизни было два по-настоящему загадочных взрослых. Первый - мой отец, который мог заплакать от случайной песни по радио, часами молча смотреть в окно и произносить фразы, смысл которых я начал понимать только сейчас. Второй - полковник Куртов с его странной коллекцией за высоким забором кадетского корпуса.
Приозёрск встретил меня моросящим сентябрьским дождём и запахом прелых яблок. Этот тихий городок с населением в тридцать тысяч человек казался сонным и унылым после московской суеты. Особенно угнетающе выглядел кадетский корпус - трёхэтажное краснокирпичное здание сталинской постройки, окруженное высоким забором.
После развода родителей меня отправили сюда по настоянию мамы, хотя отец был категорически против.
Пусть растет нормальным пацаном, а не по уставу, - говорил он, но его голос тонул в маминых аргументах о дисциплине, мужском воспитании и перспективах поступления в военное училище.
У отца не было ни времени, ни сил заботиться обо мне самостоятельно. Работа дальнобойщиком отнимала всё, а в редкие дни дома он просто восстанавливал силы. Поэтому за моё "правильное воспитание" взялась мама с её вечными тревогами о будущем.
В кадетке я первое время ужасно скучал. Подъём в шесть, отбой в десять, форма, построения, уроки. Тугие воротнички, начищенные ботинки и бесконечная муштра. Единственной отдушиной был футбол.
Знакомство с тайной
На третьей неделе моего пребывания в корпусе состоялся первый матч. Я был в восторге - наконец-то что-то знакомое и любимое. В Москве я играл во дворе почти каждый день, мяч был моим лучшим другом. Но уже через пятнадцать минут игры я заметил странность: когда дело доходило до ударов по воротам, на северной стороне, даже самые смелые игроки словно съёживались, сдерживали силу удара. Мощные атаки заканчивались неуверенными тычками по мячу, который вратарь легко ловил.
Во время одной из атак я получил передачу и, не задумываясь, пробил что есть силы. Мяч взмыл высоко вверх и едва не перелетел через забор в дальнем конце поля.
Аааа! - хором застонали кадеты, закрыв лица руками.
Когда мяч упал обратно на поле, вместо облегчения я услышал лишь упрёки.
Ты что творишь, Брагин? - прошипел Палкин, коренастый мальчишка с вечно сощуренными глазами. - Хочешь, чтобы мы вообще без мяча остались?
Да что случилось-то? - удивился я. - И даже если бы перелетел - подумаешь, забрали бы потом.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость к моему невежеству.
После игры, во время полдника, Палкин объяснил мне всё. За забором жил некий полковник Куртов, которого никто никогда не видел, но который абсолютно точно ненавидел всех кадетов. Потому что каждый мяч, попавший на его территорию, пропадал бесследно и навсегда.
Там уже десятки наших мячей, - вздохнул Палкин, отхлёбывая компот из граненого стакана. - Воспитатели однажды ходили к нему, просили вернуть, но вернулись ни с чем. Сказали, что "товарищ Куртов имеет полное право оставлять у себя всё, что попадает в его двор". Типа это мы виноваты.
И что, никто не пытался перелезть и забрать?
Палкин посмотрел на меня как на сумасшедшего.
Ты видел этот забор? Три с половиной метра, сверху ещё колючка советская. Да и кому охота встречаться с этим психом? Говорят, он в Афгане служил, контуженный. Может, у него и оружие есть.
- Но почему просто не купить мячи про запас? - не унимался я.
Ага, размечтался, - хмыкнул Палкин. - Это ж бюджетное учреждение. Родина выдала корпусу два мяча на пятилетку, и то один уже того... у Куртова. А у нас сейчас мяч Женьки Соколова, его батя на день рождения привёз. Если его потеряем - будем опять в тряпичный играть.
Так я узнал историю главной проблемы нашего футбольного существования. И чем дольше я там учился, тем больше понимал, что это не просто досадная мелочь, а настоящая драма.
В нашем корпусе футбол был больше чем игрой. Это был единственный глоток свободы среди муштры и зубрёжки. Единственное место, где можно было кричать, радоваться, быть собой. И эта радость омрачалась невидимой тенью старого полковника, который будто охотился за нашими мячами.
История с мячом Акинфеева
Через месяц случился эпизод с Табаковым. Его отец, как и мой, был дальнобойщиком. В один из редких приездов он взял сына на выходные в город. Вернулся Табаков с невероятным сокровищем - новеньким мячом с автографом Игоря Акинфеева.
Батя специально в Москву заезжал, стоял два часа в очереди на автограф-сессии, - сиял Табаков, бережно держа мяч в руках.
Это был роскошный профессиональный мяч фирмы Adidas. Белые панели с золотистыми вставками и тот самый автограф - размашистая подпись легендарного вратаря. Мы стояли вокруг, боясь дышать на это чудо.
Завтра сыграем, - великодушно объявил Табаков, пряча мяч в шкафчик.
Тем вечером, когда мы лежали в кроватях, перешёптываясь перед сном, только и разговоров было что о завтрашнем матче. Даже Серый, наш хмурый воспитатель, пообещал прийти посмотреть.
Утром погода была идеальной - безветренно, сухо, солнечно. Мы разбились на команды: "Чемпионы" и "Слабаки". Это была неофициальная традиция: "Чемпионы" всегда били по воротам у забора Куртова, а "Слабаки" - в противоположные ворота. Так придумал наш негласный лидер Сеня Горюнов, чтобы уравнять шансы - страх потери мяча делал "Чемпионов" более осторожными.
Я играл за "Слабаков", потому что был новеньким. Табаков с его драгоценным мячом тоже был в нашей команде.
Первый тайм прошёл отлично - 2:1 в нашу пользу. Мяч был идеальным: правильный отскок, точная траектория полёта. Играть с ним было одно удовольствие.
Во втором тайме случилась катастрофа. "Чемпионы" атаковали, защитник выбил мяч, тот отскочил в сторону Лёхи Морозова. Никто не заметил его приготовлений - только я увидел, как он примеривается к удару с лёта.
Нет! Не бей! - закричал я, но было поздно.
Лёха нанёс мощнейший удар, мяч взмыл вверх, на мгновение замер в высшей точке, а потом перевалил через забор.
Наступила гробовая тишина. Табаков побелел и медленно опустился на корточки, закрыв лицо руками. Морозов стоял, застыв, как будто его ударили током.
Прости, я не хотел... я просто... - бормотал он.
Наш хмурый воспитатель Сергей Петрович, которого все звали просто Серый за вечно серую форму и такое же выражение лица, материализовался рядом.
Твою дивизию, - выдохнул он и для порядка добавил: - Извините за выражение, товарищи кадеты.
Это был последний удар по боевому духу нашего отделения. Мяч с автографом Акинфеева, предмет всеобщей гордости, теперь покоился где-то на территории загадочного полковника Куртова.
Тряпичные мячи и решение
После этого случая наступил футбольный кризис. Мячей больше не было, а новый нам бы не выдали раньше следующего квартала. Но футбол нельзя было просто отменить - это был единственный якорь нормальности в нашей строго регламентированной жизни.
Сначала пытались играть теннисными мячиками, но это было жалкое зрелище. Тогда Палкин научил нас делать мячи из тряпок и скотча. Получались уродливые сферы, которые почти не отскакивали от земли и быстро разматывались, оставляя за собой шлейф из лоскутов.
Я не мог смириться с таким унижением. Вечерами, глядя на забор из окна нашей спальни, я думал о полковнике Куртове и его странной одержимости нашими мячами. Что он делал с ними? Почему никто его не видел? Почему воспитатели не могли решить этот вопрос?
В голове зрела безумная идея.
Надо попасть туда, - сказал я Палкину, когда мы сидели на подоконнике во время "тихого часа".
Куда? - не понял он.
К Куртову. Узнать, что там с нашими мячами.
Ты рехнулся, - Палкин постучал пальцем по виску. - Во-первых, мы не можем покидать территорию, это грубейшее нарушение. Во-вторых, забор. В-третьих, если Куртов тебя поймает...
У сторожа есть ключи от калитки, - перебил я его. - Он всегда дремлет после обхода, примерно в два часа ночи. Я наблюдал несколько дней.
Палкин смотрел на меня с нескрываемым удивлением.
Ты точно москвич... безбашенный совсем.
Но в его глазах я видел азарт. Он был заинтригован.
Мы спланировали операцию на следующую ночь. К нам присоединился Табаков - у него был личный интерес найти мяч Акинфеева.
В двенадцать тридцать, когда дежурный воспитатель ушёл спать, мы выскользнули из спальни и спрятались в спортзале. В два часа я прокрался к сторожке. Старый дед Михалыч, как обычно, храпел в своём продавленном кресле. Связка ключей висела на гвозде у двери. Я осторожно снял их, стараясь не звенеть.
Калитка располагалась в дальнем углу территории и, судя по ржавчине на петлях, использовалась нечасто. Ключ повернулся с трудом, замок щёлкнул неприлично громко в ночной тишине.
Мы оказались на узкой улочке. Дом Куртова был сразу за забором - старый двухэтажный особняк с мансардой, окружённый собственным забором пониже нашего, но тоже внушительным.
И как мы попадём внутрь? - прошептал Табаков.
Я молча указал на дерево, растущее рядом с забором Куртова. Его ветки нависали над оградой.
Я полезу один, - решил я. - Вы ждите тут. Если что-то пойдёт не так - бегите обратно и скажите, что я сам всё придумал.
Они неохотно согласились. Я полез на дерево. Оказавшись на нужной ветке, осторожно перебрался на забор, а оттуда спрыгнул во двор полковника Куртова.
Земля была мягкой - похоже, днём шёл дождь. В лунном свете я осмотрелся. Двор был небольшим, аккуратно прибранным. Никакого мусора, запущенности, которую я почему-то ожидал увидеть у "психа-отшельника". Вдоль левой стены тянулась постройка из стекла и металла - теплица.
Главное, что бросилось в глаза - полное безмолвие. Ни собаки, ни сигнализации, ничего, что могло бы выдать моё присутствие. Я достал фонарик и, прикрыв его ладонью, направился к теплице.
Дверь была закрыта на простую щеколду. Открыв её, я вошёл внутрь и обомлел.
Коллекция памяти
Теплица была заполнена футбольными мячами. Они стояли ровными рядами на длинных полках, каждый в отдельном горшке, как какие-то диковинные растения. На каждом горшке была прикреплена бирка с датой.
Я медленно шёл между рядами, не веря своим глазам. Самый старый мяч, который я увидел, был датирован 8 мая 1967 года - грубый кожаный снаряд шоколадного цвета, потрескавшийся от времени. Рядом стояли мячи 70-х, 80-х, 90-х... Я узнал классические чёрно-белые "пятнашки" моего детства, яркие мячи начала 2000-х.
Они были расставлены хронологически, образуя своеобразную футбольную историю страны. Некоторые были потёртыми, некоторые почти новыми. На одном я заметил выцветшую надпись: "От бабушки любимому внуку". На другом - неумелую, явно детскую роспись: "Как у Аршавина".
И вдруг я увидел его - мяч Табакова с автографом Акинфеева. Он стоял на верхней полке, в самом центре, как почётный экспонат. Рядом с ним была пустая полка с новыми горшками, готовыми принять будущие трофеи.
Я стоял, потрясённый до глубины души. Это была не свалка украденных вещей, не груда трофеев человеконенавистника. Это был музей памяти, бережно сохранённая история детства многих поколений мальчишек.
Фонарик начал тускнеть. Я выключил его и постоял в темноте. Через несколько секунд силуэты мячей начали проступать из мрака, светясь призрачным фосфорическим светом. Казалось, они живые и хотят что-то сказать. В этом тусклом мерцании, среди десятков потерянных и обретённых мячей, я вдруг почувствовал странную связь с прошлым - с мальчишками, которые давно выросли, с их мечтами и радостями.
Предрассветный свет пробился сквозь стекло теплицы, и я понял, что пора уходить. Напоследок я ещё раз обвёл взглядом эту необычную коллекцию и вышел наружу.
И тут я увидел кресло.
Оно стояло посреди двора - старое плетёное кресло с потёртыми подлокотниками, развёрнутое в сторону нашего кадетского корпуса. Я подошёл ближе и заметил рядом маленький столик, на котором лежала старая книга и пепельница с окурками.
И тут меня осенило. Куртов не прятал мячи из вредности. Он собирал их, как собирают марки или монеты. Но для него это были не просто предметы - это были фрагменты времени, частички детства, которые он помогал сохранить.
Я представил, как он сидит в этом кресле и смотрит на играющих кадетов. Видит их азарт, слышит крики, смех, видит их молодость и жизнь. И ждёт... ждёт, когда очередной мяч перелетит через забор и станет частью его коллекции. Его связью с жизнью.
На востоке небо начало светлеть. Я поспешил к забору, перелез обратно и присоединился к дрожащим от холода и волнения товарищам.
Ну что? Нашёл? - шёпотом спросил Табаков.
Нашёл, - ответил я. - Нашёл их все. Но мы не будем их забирать.
Почему? - возмутился он.
Потому что они там на своём месте.
Я ничего больше не стал объяснять. Мы вернулись в корпус до подъёма, и никто не узнал о нашей вылазке.
Дар
Неделю спустя случилось чудо: отец приехал на мой день рождения. Это был сюрприз - он редко мог выкроить время в своих плотных рейсах. Мы провели день в городе: обедали в пиццерии, смотрели боевик в единственном кинотеатре Приозёрска, просто гуляли и разговаривали.
К вечеру, когда пора было возвращаться в корпус, отец достал из багажника большой пакет.
Держи. Знаю, что ты любишь футбол, - сказал он смущённо.
В пакете оказался мяч - не просто хороший, а потрясающий. Официальный мяч чемпионата мира по футболу 2018 года "Красава". Я смотрел на яркие красно-синие узоры на белоснежных панелях и не мог поверить своим глазам.
Откуда? Они же дорогущие, - только и смог выдавить я.
Заходил к нам на базу один спортивный дистрибьютор, - отец улыбнулся. - Я сразу о тебе подумал.
Я обнял его, уткнувшись лицом в шершавую ткань куртки, пахнущую дорогой и сигаретами.
Вечером в спальне все ахали над моим сокровищем. Такого мяча не было даже у физрука. Мальчишки по очереди брали его в руки, осторожно, будто хрустальную вазу.
Завтра сыграем, - объявил я, пряча мяч в тумбочку.
Но я уже знал, что сделаю с ним. Знал с той самой минуты, как увидел его.
Утром, за час до общего подъёма, я тихо встал, оделся и взял мяч. Территория корпуса была пустынна и тиха в предрассветных сумерках. Только где-то на кухне гремела посуда - повара готовились к завтраку.
Я вышел на футбольное поле и остановился посередине. Посмотрел на забор, за которым жил полковник Куртов со своей коллекцией памяти.
Мне представился старик, сидящий в плетёном кресле. Может быть, он бывший военный, а может, просто одинокий человек, нашедший странное утешение в собирании чужих мячей. Человек, который построил мост между своей жизнью и жизнью нескольких поколений мальчишек.
Я подбросил мяч и поймал его. Подбросил ещё раз. Потом положил на землю, отошёл на несколько шагов, разбежался и ударил.
Мяч взмыл в небо, прочертив идеальную дугу, и в высшей точке на мгновение замер, словно нерешительно, а потом скрылся за забором. Я слышал глухой стук - он приземлился на территории Куртова.
Я стоял и смотрел на забор, чувствуя странное облегчение. Это был не просто мяч. Это был мой способ сказать "спасибо" человеку, который коллекционировал не мячи, а моменты детского счастья.
Когда я повернулся, чтобы уйти, мне показалось, что в одном из окон дома Куртова мелькнула тень. Может быть, он видел меня. Может быть, понял.
А через неделю на нашем футбольном поле после отбоя мы нашли новенький мяч - обычный, но качественный. Без записки, без объяснений. Просто мяч.
Откуда он взялся? - удивился Палкин.
Может, воспитатели подкинули, - предположил кто-то.
Я промолчал. Мы стали играть этим мячом, и никто больше не боялся бить в полную силу. А мне казалось, что за забором в плетёном кресле сидит человек и улыбается, слушая наши крики и смех.
Постепенно я понял, что настоящая коллекция полковника Куртова - это не мячи, а эхо детских голосов, радость игры и память о том времени, когда футбольный мяч был целым миром, полным возможностей и чудес.