Я ехал домой из Москвы. После Москвы всегда чувствуешь себя так, будто вернулся из драки. Там, где было шумно, бессмысленно, дорого и всё чуть-чуть не по тебе. Едешь обратно, как будто тебя слегка открутили и теперь отпускают на восстановление. Умиротворение начинается с первого движения поезда. Вот и я устроился у окна на «Ласточке» и, как обычно, молча радовался одиночеству, пока ещё ничего не произошло.
Передо мной тормознули двое — мужчина с выражением глобальной занятости на лице и женщина с причёской, которая давно пережила лучшее время, но пока держалась. Оба лет под сорок, с уставшей жизненной уверенностью. Как будто у них было всё, но ничего не радовало.
Мужчина, не теряя ни секунды, начал поднимать чемодан. Чемодан был не просто большим — он был из породы тех, что можно принять за экспонат на выставке «Багаж в истории человечества». Колёса, молнии, жёсткий каркас, наверняка где-то внутри сложенный электрический чайник и пара килограммов котлет в вакууме.
Он водрузил его на верхнюю полку. Чемодан занял позицию надо мной, навис, как угроза. Висел в полуполёте, как будто размышлял — падать или не падать.
— Простите, — сказал я, — это опасно. Уберите, пожалуйста.
Мужчина ответил без раздражения, но с лёгким обвинением в голосе:
— А куда я его дену? У нас в ногах нет места. Люди сбоку ходят. Да ничего с ним не случится. У меня таких чемоданов было три — ни один не упал.
— Тогда, может, сдвиньте его к себе. Если он упадёт — мне же на голову. Или вы уверены, что он крепко стоит?
Женщина, доселе молчавшая, тут как тут:
— Девушка, вы такая интересная. А чемодан, по-вашему, должен упасть на голову моему мужу? Или мне?
Интересная. Я не девушка, но уточнять не стал. Иногда слово «девушка» используют просто как метод снижения значимости чужого мнения.
Между нами повисла пауза. Удивительная по содержанию и по атмосфере. В этой паузе уместились и презрение, и недоумение, и попытка понять, как далеко мы зашли.
Мимо шла проводница. Женщина лет пятидесяти, с лицом, которое знает всё про дисциплину, бухгалтерию и трудности жизни. Она не спрашивала — просто увидела чемодан, меня, наши лица и начала говорить. Слова были не громкие, но плотные, как бетон. Мужчина недовольно вздохнул, снял чемодан, бурча что-то вроде: «Все вокруг умные, один я дурак».
В этот момент появился новый пассажир. Мужчина лет сорока, спокойный, подтянутый, с мальчиком — лет восьми, не больше. Мальчик был в шапке с ушами и рюкзаком в виде панды. Выглядело это трогательно, но мальчик был серьёзен. Он сразу понял, что тут что-то не так.
— Простите, — обратился мужчина к паре. — Это наши места.
Женщина не моргнув:
— Но поезд уже почти отходит. Мы уже устроились, верхнюю одежду разложили. Тут есть свободные места, сядьте туда.
— Поезд стоит, — спокойно ответил мужчина. — И даже если бы уехал — нас бы здесь не было. Но мы есть. Освободите, пожалуйста, наши места.
— Люди опаздывают, и никого это не волнует, — сказала женщина. — А мы уже разложились.
Она произнесла это так, как будто «разложиться» в чужом месте — весомее, чем сам билет.
— Освободите, пожалуйста, — повторил он.
Начался ритуал медленного поражения. Они натягивали куртки, застёгивали молнии с пафосной неторопливостью, будто надеялись, что кто-то вмешается и предложит им остаться. Никто не вмешался. Проводница смотрела строго и с молчаливым согласием.
Когда они поднялись, я увидел, что их настоящие места — это боковушки у двери. Те самые, что дешевле, с жёсткими спинками, шумом от тамбура и ощущением, что ты всегда немного в коридоре.
Пока они собирались, женщина шептала мужу что-то вроде: «Вот куда катится страна, всё через силу, никакого сочувствия». Муж молчал. Чемодан снова был поднят и теперь уже почти трагически перекатился к их новой полке. Он выглядел обиженным.
Когда они ушли, в вагоне стало легче дышать. Как будто сняли верхнюю одежду с самой атмосферы. Мужчина с мальчиком сел, снял рюкзак, вытащил шоколадку и, к моему удивлению, предложил мне. Я отказался, но было приятно. Панда-ребёнок смотрел в окно и ел свой батончик с видом человека, который многое понял.
Я снова посмотрел в окно. За окном — деревья, рельсы, тени от фонарей. Поезд набирал ход. Внутри было тепло, спокойно, и ничто уже не свешивалось мне на голову.
Я подумал: с Россией та же история. Каждый раз кто-то кладёт тебе чемодан над головой, а когда просишь убрать — начинают читать мораль, что ты «интересный» и вообще мешаешь им жить. Но всё же, иногда появляются проводницы, которые понимают, на чьей стороне порядок. И тогда — становится чуть легче.
Поезд шёл. Я ехал домой.