Трагическая история.
В мае 2025 года известный российский комментатор, сын олимпийского чемпиона по вольной борьбе Александра Иваницкого, Владимир, дал большое интервью Юрию Голышаку и Александру Кружкову в рамках рубрики «Разговор по пятницам». В отрывке ниже — рассказ Владимира Иваницкого о гибели отца, поисках тела и знаках свыше.
Гибель
— Тема, которую не обойти. Гибель Александра Владимировича. В какой момент поняли, что произошла трагедия?
— Приезжаю на дачу, батя там. Рузский район, деревня Ельники, дома у нас рядышком. Он уже сходил за грибами, звонит мне: зайди. Сам пытается встать — и сводит переднюю мышцу бедра. С ней редко что-то случается. Обычно схватывает икроножку. А тут почему? Леса у нас теперь засранные. Сплошные буреломы!
— Карабкался через поваленные сосны?
— Да. Когда впахивался — по шесть часов мог ходить. Если залезаешь в бурелом, да у тебя в грибной сезон две корзины болтаются... Бешеная нагрузка!
Отец говорит — чувствую, вот-вот пойдут грибы. Уезжает в Москву. А я через день много насобирал, тоже фанат этого дела. Позвонил ему: «Все, началось!» Батю залихорадило. В шесть утра маму поднял — так торопились, что хлопнул дверью, ручку оторвал: «Таня, брось, потом сделаю! Бегом!»
— Это на дачу собирался?
— Да. Приехал, вздремнул с дороги — и в полдень рванул в лес. Там речка Вейна, есть узкое место. Мы с батей как делали? Берешь с собой тазик, в него шмотки и телефон. Плывешь, толкаешь перед собой. Переплыл — оделся.
— Брода нет?
— Можно перейти, но далеко. А на той стороне грибов тьма, мало кто туда добирается.
— Река не широкая?
— Метров пять. Но глубоко. Ты идешь, идешь. Как вода до груди — плывешь. Для отца с его размахом вообще четыре гребка. Вот здесь что-то произошло.
— Вы догадываетесь, что?
— Судорога, из-за которой хлебнул воды. Попала в дыхательное горло. Встать, опереться, откашляться не мог. До берега не хватило чуть-чуть. Потому что это точно не сердце. Вскрытие показало — утонул.
— А сердце здоровое?
— По словам патологоанатома, был старый инфаркт. Это после увольнения с ВГТРК след остался...
В предыдущий раз он семь часов бродил по лесу. Тут мама пораньше забеспокоилась. Позвонила мне. Я как раз собирался ехать из «Останкино» домой. Сказала, что отец на телефон не отвечает. Говорю — не волнуйся, ты ж его знаешь... Еду! Часа полтора в пути, дороги забиты. Снова звонок.
Вот тогда у меня появилось нехорошее чувство. Понял — надо ехать к ним. Что-то по дороге отцу наговаривал на автоответчик: «Так нельзя! Я же учил тебя геолокацию ставить...»
— Приехали — и?
— Спрашиваю: «В какой лес он пошел?» — «Не знаю». Он мог и направо, и налево. Иду искать туда, за речку.
— Среди ночи?
— Это такая ночь, прозрачная. Почти белая. 22 июля!
— Никаких следов?
— Нахожу отцовский дождевик. Его наверняка сдуло с корзинки, когда батя за грибами шуровал. Пробираюсь туда, куда он мог зайти — ничего не вижу. Но уже понятно — беда. Звоню Карелину. Тот моментально собирает ребят, которые поднимали и резали лодку «Курск».
— Военные?
— Да. Они три часа честно отработали — и уехали. А полиция — полный отстой! Все как из кинофильмов — упитанные, морда круглая, глазки маленькие. Человек десять — совершенно одинаковые, будто только что вылупились. Первое, что слышу: «Давай «кошку» возьмем, прочешем дно». Слышь, говорю. Ты охренел? Себя будешь «кошкой»!
— Это крюк?
— Вы «кошку» рыбацкую видели? Там за ребро проткнешь и все!
— Вам что в ответ?
— «А как ты хочешь?» Они уже понимали — человек утонул. Потом появились волонтеры из «ЛизаАлерт». Это бомбическая команда. Три дня пахали нон-стоп. Здесь заканчивают — как легавые бегут туда, где снова человек пропал. А утром — на работу! Ее-то никто не отменял. Еще человек с коптером приехал — он и нашел тазик со шмотками. Там же лежал разряженный мобильник.
— Унесло куда-то по течению?
— Нет, был недалеко. Просто в таких камышах, что с берега не видно. А сверху разглядели. Тогда все стало ясно.
— Как готовили маму к новостям?
— Я уже не помню, какие слова произносил. Важно было найти тело. Пока не нашли — она еще держалась. Ребята из МЧС без конца лазили по реке в водолазных костюмах. Тело поднялось на третий день.
— Кто нашел?
— Волонтеры. С ними был и мой дядя Валера. У него дом в этой же деревне. Позвонил: «Приходи, сейчас будут тело доставать». Я на лодке сразу туда — вижу, батя всплыл... Потребовали подтверждение родственника.
— Опознание?
— Да. Его вытащили на берег. Был очень тонкий момент... Все-таки есть что-то вне нашего понимания. Вот лежит тело близкого человека. Я подхожу, беру за руку — а она теплая! Мы прощались, понимаете? Что-то необъяснимое. Потом набрался сил и маме сказал: «Нашли».
Похороны
— Человек такого масштаба. Почему решили хоронить на деревенском кладбище?
— Батя мне сказал лет за десять до кончины: «Хочу лежать здесь». За жизнь сменил больше сорока квартир. Сплошные переезды. Никогда не было ощущения своего угла! А он из деревни, для таких людей это важно.
Со временем появился дом в Ельниках. Красивейшее место. Батя и меня туда притянул. Со словами: «Это будет наше родовое гнездо». Неподалеку деревенское кладбище. Как-то говорит: «Мы планируем с мамой взять участок — чтобы тут нас похоронили». Я запомнил. Позже выяснилось, ничего они не приобрели. Изменился закон — нельзя покупать заранее. Когда отца не стало, я маму спросил: «Похороним на деревенском?» — «Да».
— Многие удивились.
— А мне сколько выговоров сделали: «Как так? Почему не в Москве?!» Близкий товарищ отца, борец Евгений Надеждин живет в Швейцарии, работает в ЮНЕСКО. Говорит: «Надо было на Троекуровском, мы бы помогли» — «Это его желание, мама поддержала...» — «Все равно лучше бы на Троекуровском!»
— Наоборот, здорово, что на деревенском. Академик Святослав Федоров лежит на поселковом кладбище возле церкви, которую восстанавливал. Приходят не зеваки, а только те, кто его знал.
— Здесь то же самое. Мы едем к дому мимо кладбища. Обязательно останавливаемся, заглядываем. Я не думал, что придется подключать могучие силы, выходить на губернатора Воробьева, чтобы чуть расширить участок. Сделать фамильное захоронение. Там и мама будет, и мы с женой.
— Хоронили Александра Владимировича в открытом гробу?
— Да. Панихида проходила во дворце единоборств ЦСКА, собралось много народу. Думал, Карелин что-то скажет. Но он был подавлен, не мог говорить. Я не ожидал, что его так проймет. Видел Сан Саныча в разных ситуациях, в том числе на похоронах. Удар держать умеет. А тут прямо сам не свой.
Теплыми словами проводил отца Новиков. Два тяжа, была у них особенная душевная связь. Сергей Петрович всегда был благодарен бате за то, что тот помог ему выиграть Олимпиаду в Монреале.
— Это каким же образом?
— У Новикова и сборников тех лет возник психологический барьер перед японцами — как родоначальниками дзюдо. У советских борцов-тяжеловесов такого близко не было. Кто для них японцы? Тьфу — и растереть!
Вот батя в этом плане и поработал с Новиковым. В Монреале тот в первой же схватке встретился с Сумио Эндо — фаворитом и главным соперником, которому дважды проигрывал на чемпионатах мира. Теперь Новиков отнесся к нему без трепета. Уверенно победил, прошелся катком по остальным и завоевал золото.
А у меня с похоронами бати еще один момент связан. Отпевали в Хамовниках в храме Николая Чудотворца, где служил священник Александр Шумский. Мой школьный учитель истории.
— Ну и поворот.
— До принятия сана он много лет преподавал, придерживался либеральных взглядов. Приносил нам в класс самиздат, рассказывал о Солженицыне. Потом резкая трансформация — и превратился в сталиниста.
Но с батей не на этом сблизились. Шумский обладал энциклопедическими знаниями, обожал литературу. Они могли часами висеть на телефоне, обсуждая очередную книгу. Говорили, конечно, и о православии. В моем понимании отец Александр — Христов человек. На таких даже не институт церкви держится — вера! А еще батя восхищался упорством Шумского и его супруги Ольги.
— В каком смысле?
— Она исправно рожала ему девочек. Казалось, после седьмой можно притормозить. Но он мечтал о сыне, и с восьмой попытки у них все-таки появился пацан. На отпевании бати Шумский в прощальном слове сказал: «Я до конца жизни буду за него молиться». Не прошло и месяца, как сам преставился.
— Болел?
— Нет. Трагическая случайность. Поехал с семьей в Крым. В Херсонесе после службы подвел внука к краю обрыва: «Смотри, какой красивый закат». Через секунду сорвались оба. То ли отец Александр споткнулся, то ли на рясу наступил... Погиб на месте. А мальчишку спасли.
Знак
— Снится вам отец?
— Редко. Тут вот какая штука... Как представлю тонущего отца — начинаю задыхаться. Как и при мысли, что я вдруг в пещере застрял. Наверное, разновидность клаустрофобии. Хотя не в такой форме, как у Юры Розанова.
— А что у Розанова?
— Вы не знали? Он же не мог ездить в лифте один. Боялся панически. В «Останкино» иногда подолгу переминался с ноги на ногу, ждал наших плюсовиков — лишь бы с кем-то зайти в кабину. Другой бы ходил пешком, но грузноватому Юре подниматься на восьмой этаж было сложно.
— Вы это к чему?
— А к тому, что надо обращать внимание не только на сны. Но и на знаки. Сигналы свыше. Поверьте, не пустые слова.
— Тогда с вас конкретный пример.
— Пожалуйста. Осень 2020-го, решаю с родственниками вопросы по отцовскому наследству. Влезать вроде и не хочется, но всплывают разные документы, просыпается меркантильный интерес... Обычная история.
Тут звонок, приглашают в Минск на турнир по дзюдо. Едем с женой на машине. Погода дрянь, скользко, метель. На трассе пытаюсь обогнать грузовик, и в этот момент его начинает крутить. Я по тормозам, выворачиваю руль, вылетаю на разделительную, оттуда на встречку. Вижу — на нас на бешеной скорости несется фура. Я газ в пол — и в кювет.
— А фура?
— Со свистом пронеслась мимо. Если бы под нее попали, нас бы расплющило. А так отделались синяками да вмятинами на автомобиле. Когда адреналин схлынул, я понял — это сигнал! Неправильно себя веду — вот сверху и предупредили. Сразу позвонил близким: «Все, заканчиваем разборки с наследством».
— История, когда ваш отец отправился за грибами и у него вечером прихватило переднюю мышцу бедра — тоже знак? Который ни вы, ни он не услышали?
— Вполне возможно. А с другой стороны, как услышать — если батя часами по лесу скакал и банально перегрузил мышцы? На здоровье вообще не жаловался. Разве что одышка появилась. Но оставался крепким, бодрым, заводным. Я смотрел на него и думал — еще лет десять точно будет за грибами шуровать.