Легенда. Поговаривают, один рабочий тогда чуть не выронил эту стеклянную штуку из рук — сказал, что там "мужик с телевизором, только не включённым". Дело было в девяносто первом, в Великом Новгороде, когда реставрировали здание старого суда. Разбирали стену, нашли нишу с фотопластиной. Обычная стеклянная — таких в архивах полно. Но вот что на ней — никто не смог толком объяснить.
Мужчина в одежде начала XX века, в сюртуке, сидит у стола. И перед ним предмет, похожий на современный ноутбук: крышка приоткрыта, внутри — будто экран, рядом — кнопки. А на обороте снимка рукой выведено: «Дзен, канал третий. 3 июня 1913 г.».
Фото передали в лабораторию. Через неделю оно... исчезло. Официально — трещина, утеряно. Но те, кто видел, помнят. Говорят, снимок пытались связать с экспериментами начала века, с проектами, о которых теперь не пишут. Имена сотрудников пропали из списков, а сама ниша — заложена новым кирпичом. Следов нет.
Документы по запросу не выдали. Один из инженеров вскоре уехал, второй — перестал отвечать. Осталась только байка, которую передают между собой реставраторы: про фотографию, где в 1913 году уже кто-то знал про каналы… не телевизионные, а совсем другие.
Наука таких случаев не признаёт. И, возможно, правильно делает.
Легенда. По слухам, первые трещины пошли ещё в восемьдесят девятом. Старое здание суда на улице Крестецкой, в Великом Новгороде, дало осадку после замены водосточной трубы. Тогда ограничились подпорками, залили бетоном угол фундамента и отложили капитальный ремонт на два года. Летом девяносто первого здание всё-таки передали под реставрацию — сначала хотели устроить в нём музей юридической истории, потом передумали, потом снова вернулись к музею, но уже в рамках "Областного проекта культурной реконструкции".
Работы начались в июле. Подряд взяла бригада из Леноблстроя, под управлением Анатолия Мефодьевича Гусева — инженер с опытом, участник реставраций в Старой Ладоге и Копорье. Он и подписал все первичные акты приёмки объекта.
11 августа, около половины второго дня, трое рабочих вскрывали стену с внутренней стороны северного зала. Цель — добраться до чугунной балки, которая, по чертежам 1910 года, шла поперёк комнаты и удерживала фронтон. Кирпичная кладка слежалась, часть штукатурки держалась на проволоке, армированной соломой. Под фрагментом обрушенного фриза обнаружили заложенную нишу размером 60 на 40 сантиметров, прикрытую аккуратной кованой решёткой. Решётку сняли. За ней — ниша из белого камня, в глубине — стеклянная фотопластина, плотно обмотанная тёмным сукном и, судя по состоянию, не тронутая влагой.
Сама пластина была типичной по формату: 13 на 18 сантиметров, стекло мутноватое, но без сколов. Один из рабочих, Вадим Егоров, не дождавшись команды, извлёк находку руками. Крикнул, что там "дядька сидит с теликом".
Через пять минут предмет был уже у Гусева в руках. Тот же — не дурак — отправил за фотоаппаратом. Сфотографировали в четыре руки, и стекло, и ноту на обороте. А потом — прямиком в конверт, подписали, опломбировали и отдали на хранение в вагончик, где сидел заведующий проектом от института — человек по фамилии Коновалов, с бумажкой от Ленинградского отделения Академии наук.
На снимке — действительно сидел мужчина, лет сорока, борода клинышком, в сюртуке. На голове — что-то вроде канотье, но широкое, полупромышленное. Снимок в интерьере, судя по всему, тоже зала — за спиной штукатурка с угловой лепниной, в углу — камин. Но главное было не это.
На столе перед мужчиной стоял чёрный прямоугольник с крышкой, приподнятой под углом примерно сорок пять градусов. Поверхность — глянцевая, рамка по периметру. Внутри — прямоугольное затемнение, как будто экран. Справа — четыре ряда чего-то, напоминающего кнопки. Пальцы мужчины зависли над ними.
На обороте снимка, написанном от руки синеватым карандашом, числилось:
«Великий Новгород, 3 июня 1913 г.
Дзен, канал третий».
Без подписи. Без даты фиксации. Почерк размашистый, уверенный, с лёгким наклоном вправо. Орфография соответствует дореволюционной.
В тот же день фото было передано реставрационной группе из Ленинграда. Коновалов лично повёз её в лабораторию на Обводный канал. Ожидалось заключение о подлинности стекла, подтверждение даты съёмки, а главное — хотя бы предварительное мнение, что это такое на столе у человека.
Но заключения не последовало.
На четвёртый день, когда рабочие поинтересовались, можно ли будет оставить снимок для музея, Коновалов ответил, что пластина повреждена в ходе транспортировки. Официально — трещина по диагонали, стекло не выдержало перепада температур. Документ, подтверждающий акт повреждения, не приложен.
В частных разговорах Гусев говорил иначе. По его словам, Коновалов вёл себя странно уже в дороге: в первый день позвонил кому-то из Питера, просил «перепроверить доступ к файлам по музею и проекту 1913», что само по себе звучит странно, потому что никаких "файлов" тогда ещё не было. В девяносто первом — ещё дискеты на 5¼. Но — возможно, оговорка.
Сама лаборатория, куда пластину доставили, тоже не выдала отчёта. В ответ на официальный запрос от реставрационного отдела пришло письмо, подписанное замзавом отделения, в котором говорилось, что «предмет не представляет исторической ценности, а содержание фотосъёмки не поддаётся интерпретации».
Спустя три месяца здание суда открыли для экскурсий. От ниши не осталось следа. Её заложили новым кирпичом и заштукатурили. В официальной экспозиции фото не значилось.
В феврале 1992 года Гусев уехал в Псков, а Вадим Егоров был призван в армию. Коновалов исчез с поля зрения. По слухам, уехал в Германию, но по другим — продолжал работать в одном из закрытых отделов университета. Найти его в списках сотрудников после 1993 года не удалось.
Единственное, что осталось — это один контактный отпечаток, сделанный с пластины в первые часы находки. Его успел напечатать фотограф объекта, по фамилии Шалимов. Фотографию он передал Гусеву, а тот — уже после событий — отдал жене. Та, по её словам, сожгла снимок в 1999 году. Сосед, живший тогда по лестничной клетке, уверяет, что видел «снимок с каким-то телевизором на коленях у мужика», но уточнить не смог — пил тогда сильно.
Позднее исследователи независимых археологических обществ пытались получить доступ к архиву института, где работал Коновалов, но им отказали — по причине утери инвентарного списка предметов 1991 года.
Сейчас в зале, где всё произошло, располагается выставка «Судебное дело и Закон». Ни одной отметки о случившемся нет. Если не считать аккуратно зачищенного участка стены — чуть светлее основного тона.
Что думаете?