— Боря, она в детдоме выросла! Ее родственники — алкоголики и преступники! — выпалила Наташа, ожидая увидеть шок на лице мужа, — ты хоть понимаешь, на кого ты решил меня променять?!
— А ты сама, думаешь, лучше нее?! Думаешь, я, идиот такой, не знаю, что ты вышла за меня замуж из-за денег. Ну и кто из вас хуже, как думаешь?
Как часто месть оборачивается против нас самих? Стремясь наказать за предательство, сложно даже предположить, что судьба уготовила для всех виновников неожиданный поворот. А ведь скажи ей кто, что такое произойдет в ее жизни, ни за что бы не поверила… Да и никто бы не поверил…
Когда мамы не стало, Наташе было всего тринадцать — тот самый возраст, когда мир кажется огромным и непонятным, а потеря близкого человека ощущается как конец света. Серое, будто выцветшее, небо, сливающееся с такими же серыми лицами людей в темных одеждах, и всепоглощающее, вязкое, как болотная трясина, ощущение пустоты, казалось, вцепилось в нее мертвой хваткой с того самого дня и не отпускало потом еще долгие годы. Отец, еще недавно такой сильный, держался из последних сил, но в его обычно ясных глазах теперь плескалась такая мутная, беспросветная боль, что Наташа боялась смотреть ему в лицо, боясь утонуть в этой чужой, но такой понятной тоске.
— Все хорошо будет, не плачь. Прорвемся, Наташка, слышишь? Мы с тобой сильные, мы прорвемся, — говорил он, неуклюже, по-медвежьи обнимая ее костлявые плечи, а голос его предательски дрожал, выдавая глубинную слабость.
Они действительно справлялись. Отец, инженер, с головой уходил в работу, словно пытаясь там, среди чертежей, забыться от домашней тишины. Наташа, стиснув зубы, занималась учебой, тянула лямку домашних дел. Мыла посуду, неумело варила супы, от которых у отца сводило скулы, но он мужественно ел и хвалил. Вечерами они подолгу сидели на маленькой кухне, пили крепкий чай с сушками и разговаривали обо всем, бережно обходя единственную, зияющую раной тему мамы, словно боясь разрушить тот хрупкий мир, который пытались выстроить после того, как ее не стало.
Но уже буквально спустя год-два, когда острая боль притупилась, в их жизни появилась Лиза. Сначала — случайная коллега отца, потом — гостья, все чаще заглядывающая на ужин с домашними пирожками, и наконец — новая жена, тихо расписавшаяся с отцом. Наташа не сопротивлялась, слишком занятая своими переживаниями, но видела, как меняется отец: в его потухших глазах снова появился блеск, он стал чаще улыбаться.
Лиза, невысокая, миловидная женщина лет тридцати пяти, с аккуратной стрижкой каштановых волос и теплыми, немного усталыми карими глазами, не пыталась силой занять место матери. Она интуитивно понимала, что это невозможно. Она уважала их горе, может именно поэтому для самой девочки она старалась быть в первую очередь не мачехой, а просто другом.
— Я знаю, каково это — терять самых близких, родная, — сказала она однажды тихим голосом, когда застала Наташу, свернувшуюся калачиком и тихо плачущую над старым семейным альбомом, — моем мамы не стало, когда мне было 18. Да, ты потеряла свою намного раньше, но поверь, никогда и никто к этому не готов. Я тоже не была готова… Это… это никогда полностью не проходит, эта дыра в сердце. Но со временем, поверь, учишься как-то жить с этой пустотой, заполнять ее любовью к людям, которые остались рядом.
Наташа тогда просто молча кивнула, почувствовав неожиданное облегчение от того, что Лиза не стала говорить ей это с жалостью, а, напротив, поделилась еще и своими собственными переживаниями. Тот откровенный разговор сблизил их больше, чем любые утешения.
Так они и жили — не то чтобы одной дружной семьей, какие нам показывают в рекламах зубной пасты и прочей ереси (ясное дело, были и свои притерания, непонимания, как и в любой семье, где есть подросток), но и без шекспировских драм. Лиза была… нормальной, как ее сама же ознаменовала тогда Наташа. Вкусно, хоть и без изысков, готовила, искренне интересовалась успехами падчерицы, не ругала за плохие оценки, а иногда даже советовалась с ней. Эти маленькие моменты создавали иллюзию почти идиллии семейной жизни.
А потом, когда Наташе исполнилось восемнадцать, смерть постучалась в их дом снова, на сей раз забрав у нее отца.
— Нет, на момент, когда бригада приехала, уже ничего нельзя было сделать, — сказал молодой полицейский, — лобовое столкновение с грузовиком, вы сами представляете себе что это такое? Простите, это непрофессионально с моей стороны, но единственное, что я могу добавить, чтобы вас утешить — скорее всего, он даже не успел ничего понять, не то что почувствовать…
Наташа стояла, как окаменевшая, все ее тело сковала неконтролируемая дрожь. Лиза рядом всхлипывала. В ее расширенных от ужаса глазах читалось то же отчаяние, что и пять лет назад в глазах Наташиного отца. Чувство дежавю еще долго преследовало Наташу.. Только теперь рядом не было сильной руки отца. Теперь она осталась одна. Ну, почти одна.
Дома, после похорон, Лиза, всегда спокойная и уравновешенная, впервые заперлась в ванной и плакала навзрыд несколько часов. Наташа сидела под дверью, слушая эти рыдания, и совершенно не знала, что сказать, ей ведь и самой нужна была поддержка. Впервые она с физической ясностью осознала, что Лиза — не просто «мачеха». Она тоже потеряла самого близкого человека.
С того страшного дня что-то изменилось между ними. В опустевшей трехкомнатной квартире, казавшейся непомерно большой, Лиза с головой погрузилась в работу, приходила поздно, почти не разговаривала. Наташа, предоставленная сама себе, замкнулась.
— Я тут подумала… я, наверное, перееду к сестре в Саратов, — сказала однажды Лиза спокойным безэмоциональным тоном, — а тебе, Наташенька, наверное, лучше будет перебраться к тете Вере. Она все-таки твоя родная кровь.
— К тете Вере? — Наташа удивленно подняла брови, — к той, которую я видела три раза в жизни? Она для меня практически чужой человек. А ты действительно думаешь, что в моем возрасте внезапный переезд в глухую деревню к незнакомой тетке — это лучшее, что со мной может случиться сейчас? — в голосе Наташи зазвенел холодный металл.
Лиза виновато опустила глаза.
— Я просто… я просто не уверена, что справлюсь со всем этим, Наташ. Что у нас с тобой что-то получится. Маму я тебе не заменю, да и никогда не хотела этого. А папы рядом тоже нет, так что же нам делать? Мы почти чужие люди…
— Какие еще чужие? — Наташа сама удивилась своим словам, — я уже не ребенок, Лиза, мне не нужна нянька. Мы можем просто… просто жить рядом. Как соседки, не знаю, что в этом плохого?
На лице Лизы отразилось удивление, а затем — нескрываемое облегчение.
— Хорошо, — кивнула она, — может ты и права, почему бы и не попробовать.
Так начался новый эпап их совместной жизнь. Жизни двух почти чужих женщин под одной крышей, связанных общим горем и жилой площадью.
Когда Наташа, сдав экзамены, объявила, что подала документы на филологический, Лиза с сомнением протянула:
— Ты точно уверена? Перспективы на экономическом… С языками, конечно, тоже можно найти работу, но это все так… ненадежно. Переводчиков пруд-пруди, куда не плюнь — каждый второй с дипломом филолога. Боюсь, работу сложно будет найти, но смотри сама, решать тебе…
— Не хочу я всю жизнь сидеть над скучными цифрами, Лиза, — довольно резко отрезала Наташа, — папа тоже всегда считал, что мне нужно в экономику, но вот что-что, а это я точно могу сказать, что совершенно не мое.
Лиза тяжело вздохнула, но спорить не стала. За прошедшие два года она научилась уважать решения падчерицы, которая повзрослела, стала самостоятельной и порой даже упрямой (даже больше, чем это было, когда та была подростком). Их отношения не переросли в по-настоящему близкие, но стали обыденными, даже почти приятельскими — без конфликтов, с четким разделением бытовых обязанностей и финансов. Лиза много работала, Наташа училась и подрабатывала репетиторством. Они вместе платили по счетам, ходили за продуктами и иногда, по вечерам, смотрели по телевизору фильмы, молча сидя на разных концах дивана.
— Я тут подумала насчет стиральной машины, — в один из таких вечеров кто-то один прерывал молчание, обычно это была Лиза, — наша старушка совсем разваливается. У меня есть немного отложенных денег.
— У меня тоже есть заначка, — кивнула Наташа, — давай скинемся?
Такие моменты сотрудничества сглаживали их непростые отношения. Они не были семьей, но их можно было назвать союзниками.
Когда Наташа закончила университет, Лиза помогла ей устроиться на работу в отдел переводов той же компании, где та проходила практику (как оказалось, там у Лицы работала старая знакомая).
— Зарплата, конечно, не ахти какая, — сказала она, — но для начала, чтобы набраться опыта, сойдет. Коллектив там, говорят, тоже неплохой.
Зарплата и вправду была не ахти. На новой работе Наташа старательно выполняла обязанности, но карьера двигалась мучительно медленно. Через два года она все еще сидела в том же кабинете, переводя скучные контракты, в то время как более бойкие коллеги получали повышения.
— Ты слишком скромная, Наташка, в наше время так нельзя. Надо уметь себя подать, локтями расталкивать, если придется, — Лиза на все находила ответ.
— Я просто делаю свою работу качественно, — Наташа обиженно возражала, — разве этого недостаточно?
— В современном мире — увы, нет, всем нужны пробивные.
Слова Лизы засели в голове. Наташе было уже двадцать семь, она жила с мачехой, работала на той же бесперспективной должности, личная жизнь ограничивалась редкими неловкими свиданиями. "Неужели это все? — с тоской думала она, — так и буду до старости переводить контракты и копить на холодильник?" В такие моменты она вспоминала отца, который верил в ее успех.
— Может, тебе действительно стоит попробовать что-то поменять? — сказала Лиза, когда Наташа поделилась сомнениями, — может филиал какой за границей. Обычно там нужны будут люди с хорошим знанием языков, а ты толковая у нас девочка.
Идея уехать показалась Наташе заманчивой, но, узнав об огромном конкурсе, ее энтузиазм угас.
А затем, в один прекрасный день совершенно неожиданно, появился Он — Борис Аркадьевич Соловьев. Высокий, подтянутый, с дорогой стрижкой и легкой сединой на висках, в безукоризненном костюме и с обаятельной улыбкой, он вошел в их офис так, как входят люди, привыкшие к вниманию. Коллеги зашептались: «Смотрите, это же сам Соловьев, из "Энергопрома"! Говорят, они хотят заключить крупный контракт. У него офисы в Европе, миллионер… квартира на Остоженке…».
Наташа не придала этому значения, пока начальник не вызвал ее лично:
— Наталья Андреевна, зайдите. Познакомьтесь, Борис Аркадьевич, это наш лучший переводчик, Наталья Андреевна Сидорова. Она будет работать над вашим контрактом.
"Лучший переводчик?" — мысленно усмехнулась Наташа, но вежливо кивнула.
— Очень приятно, Наталья Андреевна, — широко улыбнулся Соловьев, протягивая руку. Его рукопожатие оказалось неожиданно теплым и волнующим.
С того дня ее рабочая рутина резко изменилась. Она посвящала почти все время проекту Соловьева: сопровождала его на встречах, до ночи корпела над переводами, несколько раз ездила с ним на деловые ужины в дорогие рестораны.
— Вы прекрасно справляетесь, Наталья, — сказал он в один из таких вечеров, — мне кажется, вам давно пора получить серьезное повышение. А знаете, что мне особенно в вас нравится? Ваша искренняя, непоказная скромность. Редкость — встретить умную, образованную женщину без напускной, агрессивной уверенности.
Наташа не знала, как реагировать.
— Я хотел бы пригласить вас на ужин, Наталья, — вдруг сказал он другим, мягким тоном, — Не деловой. Просто ужин. Вдвоем. Как вы на это смотрите?
Она растерялась:
— Борис Аркадьевич, я не…
— Борис, — мягко перебил он ее, — давайте уже без отчества. И не беспокойтесь, это действительно просто ужин. Вы мне очень интересны в первую очередь, как человек, разумеется.
На следующий день она рассказала обо всем Лизе.
— И что же ты ему ответила? Неужели отказала? — удивленно спросила та.
— Я сказала, что мне нужно подумать.
— Подумать?! — Лиза всплеснула руками, — Наташа, опомнись! У тебя тридцатка не за горами, тобой заинтересовался очень успешный, состоятельный, интересный мужчина, а ты “думаешь”! О чем тут думать?! Хватай быка за рога! Старше? Да ему от силы лет сорок пять, это самый сок! Что тебе терять? Сходи, поужинай, а там видно будет. Может, такого шанса больше не будет! Наташа, поколебавшись, все же согласилась.
Их первый «не деловой» ужин прошел в очень дорогом ресторане. Борис оказался интересным, эрудированным собеседником. После ужина он, как джентльмен, подвез ее и, галантно поцеловав руку, удалился, оставив после себя аромат дорогого парфюма и смешанное чувство растерянности и предвкушения.
Затем последовали еще встречи: Большой театр, выставка, снова ужины. Борис был неизменно внимателен, галантен, щедр на комплименты и дорогие подарки, но оставался тактичен всегда и во всем. Наташа стала оттаивать. Она не чувствовала головокружительной страсти, но ей нравилось быть рядом с ним, это новое ощущение спокойствия и защищенности.
— Ты какая-то… другая стала, Наташка, — Лиза первая подметила то, что наступила “оттепель”, — глаза блестят. Уж не влюбилась ли ты, часом?
— Я… нет, не знаю, Лиза, — честно ответила Наташа, —но сказать могу одно — он очень хороший человек. Надежный, умный, заботливый. С ним интересно и легко.
— Но не те самые пресловутые «бабочки в животе»? — с понимающей усмешкой уточнила Лиза.
— Нет, — покачала головой Наташа, — бабочек точно нет. Но разве это так уж обязательно?
— Нет, наверное, — медленно сказала Лиза, — иногда спокойная, ровная привязанность и взаимное уважение куда важнее этих самых “бабочек”. Химия рано или поздно проходит…
Наташа задумчиво кивнула. Она относилась к Борису с искренней симпатией, благодарностью, но не любовью, по крайней мере не той, которую проживают в ее возрасте. Настоящая жизнь — это компромиссы.
В тот вечер, когда Борис впервые нежно поцеловал ее, она не почувствовала ничего особенного. "Ничего, привыкну, стерпится — слюбится", — равнодушно решила она. А уже спустя три месяца их спокойных отношений, во время ужина в том же ресторане, Борис достал маленькую бархатную коробочку.
— Наташенька, — сказал он торжественным, дрогнувшим голосом, — ты совершенно удивительная женщина. С тобой мне так спокойно, так хорошо. Ты умна, красива, добра… я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты выйдешь за меня?
В зале повисла тишина. Наташа смотрела на ослепительно сияющий бриллиант и лихорадочно думала: собственный дом, финансовая стабильность, путешествия, возможно, дети… Конец одиночеству. Но на фоне всего этого бегущей красной строкой в голове вторила мысль: "А что, если я никогда не смогу полюбить его? Что, если обманываю и его, и себя?"... И тут же другой голос возразил: "А что, если любовь из романов — выдумка? Что, если настоящее женское счастье — это спокойствие, достаток, уверенность в завтрашнем дне?"
— Да, — сказала она неожиданно твердым голосом, чувствуя смесь облегчения и подспудной тревоги, — Да, Борь, я согласна.
Он просиял, бережно надел сверкающее кольцо ей на палец.
— Ты не пожалеешь об этом, любимая, клянусь, — горячо пообещал он, — я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете.
"А я… а я постараюсь сделать счастливым тебя, Борис", — мысленно пообещала себе Наташа, почти искренне веря, что сможет стать для него хорошей женой.
Лиза, узнав о помолвке, была в неописуемом восторге.
— Наташенька, я так за тебя рада! — воскликнула она, сграбастав падчерицу в объятия, — Моя хорошая, ты заслуживаешь простого женского счастья!
— Спасибо, — улыбнулась Наташа, — кстати вопрос есть. Я хотела бы, чтобы вы с ним познакомились поближе. Может, пригласим его к нам на ужин?
Лиза с энтузиазмом поддержала идею и на следующий день начала деятельную подготовку: купила дорогое вино, деликатесы, извлекла на свет старое, но приличное платье, чтобы "произвести самое благоприятное впечатление на будущего зятя (хоть и был он всего на пару лет младше нее самой".
Когда Борис, с букетом роз, пришел к ним, Лиза встретила его с такой бурной радостью, словно знала его много лет.
— Борис Аркадьевич, наконец-то! — восторженно воскликнула она, — Наташенька так много о вас рассказывала. Проходите-проходите, не стойте на пороге.
За ужином, который Лиза приготовила на славу, они непринужденно болтали. Наташа с удивлением и даже некоторой что ли ревностью наблюдала, как легко Борис нашел общий язык с ее мачехой. Они шутили, смеялись, обнаружили похожие воспоминания о путешествиях в те же самые страны.
После ужина, когда они с Борисом остались наедине, Наташа спросила:
— Ну, и как тебе моя Лиза? Не слишком утомила?
— Что ты, она совершенно замечательная, — искренне ответил он, — теперь я начинаю понимать, в кого ты у нас такая… такая основательная, серьезная и при этом такая милая.
— Но ведь Лиза мне не родная мать.
— И что с того? — пожал плечами Борис, — мы формируемся под влиянием тех, кто нас окружает. А вы вместе уже лет пятнадцать? Я надеюсь, не будешь полностью разрывать с ней отношения. Семья — это очень важно.
В этот момент Наташа почувствовала глубокую благодарность к этому взрослому, понимающему мужчине. Не всепоглощающую любовь, но искреннюю признательность за его деликатность и уважение к ее непростой семье.
Вечером, когда Борис уехал, Лиза присела рядом с задумчивой Наташей.
— Знаешь, Наташенька, — сказала она тихим, проникновенным голосом, — вот глядя на вас сегодня с Борисом, я почему-то совершенно отчетливо понимаю, что твоему отцу, где бы он там ни был сейчас, было бы абсолютно спокойно за тебя. Он был бы счастлив.
Наташа почувствовала, как к горлу подкатывает комок.
— Действительно так думаешь?
— Я не думаю, я знаю, — твердо кивнула Лиза, — твой Боря очень надежный, порядочный, заботливый и, что самое главное, он тебя совершенно точно искренне ценит. А это, поверь мне, в наше время дорогого стоит. Настоящее счастье встретить такого человека.
"Счастье..." — эхом отозвалось это слово в голове у Наташи. Может быть, настоящее женское счастье — это действительно не бешеный стук сердца, а надежный, любящий человек рядом, который ценит, уважает ее прошлое и готов дать стабильную, обеспеченную жизнь. Глядя на ослепительно сияющий на ее пальце перстень, Наташа окончательно решила для себя: она будет хорошей, верной, любящей женой Борису. Не из чувства долга, а потому что действительно этого хочет. Она будет заботиться о нем, создавать уют. А любовь… Может быть, настоящая, зрелая любовь и приходит именно так — тихо, незаметно, просто как спокойная, незыблемая уверенность в том, что рядом с этим конкретным человеком твоя жизнь будет… правильной.
— Да, — сказала она тихо, почти шепотом, словно давая себе клятву, — да, все обязательно будет хорошо.
Лиза тепло улыбнулась и ободряюще, почти по-матерински сжала ее руку.
Наташа, со смачным, почти кошачьим зевком, потянулась в своей необъятной кровати, лениво шурша ладонью по прохладному, как утренний туман, шелку простыней. Рядом, разумеется, было девственно пусто. Борис, ее вечно занятой супруг, испарился на работу, когда нормальные люди еще видят десятый сон, оставив после себя лишь тончайший, едва уловимый шлейф своего дорогущего парфюма — что-то терпкое, с нотками кедра и чего-то неуловимо цитрусового, что всегда ассоциировалось у Наташи с запахом больших денег, — да сиротливую вмятину на подушке, словно призрак его недавнего присутствия. Ну и черт с ним, с его ранними подъемами. Ей, Наташе Романовой, урожденной Сидоровой, спешить было категорически некуда. Жизнь, как говорится, удалась — факт, который она с нескрываемым удовольствием констатировала каждое утро, и смаковала его словно изысканный, многослойный десерт из мишленовского ресторана, который ей, к слову, могли доставить прямо к завтраку.
Говорят, деньги портят даже самых порядочных. А еще говорят, что деньги, как лакмусовая бумажка тех пороков, что уже сидели в человеке с самого начала. Так или иначе, но к хорошей жизни Наташа привыкла очень быстро и также быстро забыла свои собственные обещания быть прекрасной женой, домохозяйкой, кроткой и послушной.
После того, как Борис, солидный мужчина с прочным бизнесом и легкой сединой на висках, надел ей на палец кольцо с таким увесистым бриллиантом, что подружки еще месяц шептались, ее мир не просто перевернулся — он сделал сальто-мортале и приземлился прямиком в сказку, раскрашенную во все оттенки глянцевых журналов. Просторный, нет, огромный дом в престижном пригороде, такой, что из одного конца в другой можно было ехать на самокате, о котором раньше можно было только вздыхать, листая интерьерные каталоги, теперь был ее личной крепостью, ее уютным, хоть и несколько бездушным, гнездышком.
Никакой тебе опостылевшей работы с девяти до шести, никакой головной боли о том, где взять денег на оплату коммуналки или сломавшийся холодильник. Боря, рыцарь на белом «Мерседесе», позаботился абсолютно обо всем.
— Отдыхай, котенок, наслаждайся жизнью, ты это заслужила, — мурлыкал он ей на ушко в первые, медовые месяцы их феерического союза, и Наташа, существо по натуре не слишком обремененное тягой к труду, с энтузиазмом последовала его мудрому совету. Тратить деньги мужа, как выяснилось, было занятием не только приятным, но и на удивление увлекательным.
Правда, образцовой хранительницей очага, той самой, что с утра пораньше порхает по кухне в белоснежном фартушке, она так и не стала. Да и, положа руку на сердце, не особо-то и стремилась. Зачем, спрашивается, надрываться, изображая Золушку, если существуют специально обученные феи из клининговой компании? Раз в неделю в дом врывалась бригада этих молчаливых волшебниц в униформе и, вооруженная пылесосами, щетками и арсеналом неведомых Наташе химикатов, наводила такой стерильный порядок, от которого у самой хозяйки, попытайся она повторить их подвиг, свело бы не только скулы, но и все остальные части тела.
Еда? Ну, это вообще смешно. Зачем тратить драгоценные часы, которые можно посвятить маникюру или просмотру нового сериала, на священнодействие у плиты, если можно одним звонком заказать что угодно — от суши до борща — из любого приличного (и не очень) ресторана? Или, на худой конец, заскочить в элитный супермаркет и набрать готовых деликатесов, красиво упакованных и требующих лишь перекладывания на тарелку. Борис, кажется, тоже не испытывал по этому поводу никаких душевных терзаний. Во всяком случае, поглощал доставленную еду молча, а иногда, в особо благодушном настроении, даже умудрялся похвалить ее «тонкий вкус» в выборе ужина. «Настоящая женщина должна вдохновлять мужчину на подвиги, а не стоять у плиты, как кухарка», — любила изрекать она одну из глубокомысленных цитат, вычитанных то ли в каком-то занюханном женском журнале, то ли подсмотренных у какой-то инста-гуру. Борис, по крайней мере, делал вид, что полностью с этим согласен, что, в сущности, было почти одно и то же, ведь главное — результат, а не искренность намерений.
Ее дни были до краев наполнены приятными, необременительными хлопотами, от которых любая другая женщина, наверное, взвыла бы от скуки, но Наташу они вполне устраивали. Утро начиналось с неспешного кофе — обязательно свежесваренного, из зерен какой-нибудь экзотической арабики — на просторной террасе с видом на идеально подстриженный сад (спасибо садовнику, еще одному звену в цепи ее комфорта!). Затем — обязательный ритуал: созвон с подругами: обсудить последние сплетни из жизни общих знакомых, договориться о вечернем выходе в свет. После этого — храм красоты, он же салон: маникюр (не дай бог, ноготок сломается!), укладка (волосы должны лежать волосок к волоску!), массаж (чтобы кожа была, как у младенца!). И, конечно, каждый, кто знал ее еще с прошлой ее жизни, измерял ее каждый раз недоумленным взглядом, а-ля “давно ли пальцы веером?”, но сама Наташа не помнила, а может не хотела помнить о жизни “до”.
После салонов был шопинг. Бесцельное блуждание по бутикам, примерка десятков нарядов, из которых покупался в лучшем случае один, но сам процесс! Он так расслаблял и поднимал настроение, что мог бы считаться терапией. А вечером, если Борис, по своему обыкновению, задерживался (а задерживался он практически всегда, ссылаясь на неотложные дела государственной важности, то есть своего бизнеса), ее ждал мягкий, как облако, диван, бокал прохладного просекко и новый сезон какого-нибудь захватывающего сериала, где страсти кипели похлеще, чем в жерле вулкана, и уж точно интенсивнее, чем в ее собственной, до обидного предсказуемой, хоть и такой изобильной жизни. И это было, черт возьми, прекрасно.
Иногда в их загородную, почти пасторальную идиллию, как незваный гость, врывалась Лиза. С мачехой отношения немного испортились: та не понимала, почему падчерица так изменилась и даже пару раз пробовала ее пристыдить. Но Наташе казалось, что теперь-то они поменялись местами и Лизе достанется по заслугам: она каждый раз внутренне усмехалась, наблюдая, как Лиза, помятая жизнью, немного робея и суетливо озираясь, переступает порог их шикарного, обставленного по последнему писку моды дома. Господи, как же все переменилось! Наташа с отчетливой, почти болезненной ясностью помнила те далекие времена, когда она сама, будучи прыщавым, угловатым подростком, с замиранием сердца и дрожью в коленках клянчила у Лизы денег на карманные расходы — на новые, жутко модные джинсы-клеш или на билет в кино на какой-нибудь дурацкий боевик. Мачеха тогда, после скоропостижной смерти Наташиной матери, как теперь казалосьдевушке, довольно быстро и ловко взяла ее отца, мягкотелого интеллигента, в оборот, и казалось, что именно она, Лиза, — полновластная хозяйка положения в их тесной «двушке» на окраине. Отец смотрел на нее глазами побитого спаниеля, а Лиза, надо отдать ей должное, умело этим пользовалась, держа семейный бюджет в таких ежовых рукавицах, что мышь не проскочит. Наташе тогда, в ее пятнадцать, казалось, что этот порядок вещей незыблем и вечен, как египетские пирамиды.
А теперь… Теперь Лиза приезжала в гости, привозя с собой неизменные домашние пирожки с капустой или яблоками (которые Наташа вежливо пробовала, делая вид, что это божественно вкусно, а потом незаметно выкидывала) и с плохо скрываемой, почти детской завистью оглядывала просторные, залитые светом комнаты, дорогую мебель и всякие дизайнерские штучки, о назначении которых Лиза, вероятно, даже не догадывалась. Иногда, после долгих, витиеватых предисловий и жалоб на жизнь, она, потупив взор и теребя в руках ручку своей старенькой сумки, решалась-таки попросить «немного помочь финансово».
—Я отдам со следующей зарплаты, — говорила она, виновато отводя глаза, словно просила не денег, а прощения. И Наташе это доставляло какое-то острое, злорадное, почти физическое удовольствие, укол которого был слаще любого десерта. Она, конечно, «помогала» — небрежно, будто это были сущие пустяки, доставала из своего набитого купюрами кошелька несколько крупных банкнот, отсчитывала и протягивала мачехе.
— Лиза, какие разговоры, не проблема, — говорила она с легкой, снисходительной улыбкой, — для тебя мне ничего не жалко. И с наслаждением наблюдала, как в глазах мачехи мелькает эта гремучая смесь унизительной благодарности и плохо скрываемой зависти. Да, роли определенно поменялись, и Наташа упивалась своей новой, главной партией в этой жизненной пьесе.
Особенно забавляло ее, с какой почтительной, прямо-таки подобострастной любезностью Борис обходился с тещей. Он был само очарование, сама благородность. Встречал Лизу у калитки чуть ли не с букетом полевых цветов (которые, скорее всего, нарвал в их же саду), сыпал комплиментами, от которых у Лизы розовели щеки, усаживал за лучший столик на террасе, собственноручно подливал ей вина из какой-то особо дорогой бутылки. Лиза в свою очередь, забыв о своих финансовых проблемах, таяла, как пломбир на июльском солнце, расплываясь в довольной, немного глуповатой улыбке.
Наташа наблюдала за этими фарсовыми сценами с плохо скрываемой иронией, спрятанной за вежливой улыбкой. «Ну артист, ну дает! — думала она, отхлебывая свое просекко, — прямо очарован ею, как юный паж своей королевой. Даже смешно смотреть на этот цирк». Ей и в голову не приходило, что за этой подчеркнутой, почти театральной любезностью Бориса может скрываться что-то еще, кроме желания угодить жене, произведя впечатление на ее семью. Она была слишком поглощена собой, своим отражением в витринах бутиков и своей новой, такой расслабленной и комфортной жизнью.
Так, в приятной, почти сонной праздности, в бесконечных походах по магазинам, салонам и ресторанам, в ленивых сплетнях с подругами и редких, но таких сладостно-унизительных для Лизы встречах с мачехой, где Наташа чувствовала себя полноправной королевой бала, прошло несколько лет — как один длинный, солнечный, немного скучноватый день. Но в какой-то неуловимый момент, как трещинка на идеально гладком стекле, что-то в их семейной идиллии надломилось. Сначала она не придавала этому значения, списывая все на усталость и занятость мужа. Ну, подумаешь, Боря стал еще чаще задерживаться на работе, возвращаясь домой, когда она уже видела третий сон. Бизнес, важные встречи, переговоры — дело житейское, у всех так. Ну, стал более молчаливым и задумчивым по вечерам, предпочитая ее обществу компанию своего ноутбука. Устает, наверное, бедняжка, крутится как белка в колесе, чтобы обеспечить ей эту самую беззаботную жизнь. Но потом эти «мелочи», как пазлы, стали складываться в одну довольно тревожную и неприятную картину.
Он все реже прикасался к ней — не то чтобы раньше он был пылким любовником из женских романов, но все же… теперь даже случайные объятия сошли на нет. Все чаще спал, демонстративно отвернувшись к стене, создавая между ними на огромной кровати целую пропасть. Их разговоры, и раньше не отличавшиеся интеллектуальной глубиной, свелись к обсуждению сугубо бытовых вопросов — что заказать на ужин, когда приедет садовник, не пора ли менять машину. Да и те реплики становились все короче, все формальнее. Он как будто перестал замечать ее новые наряды, на которые убухивалась львиная доля его же денег, не интересовался, как прошел ее насыщенный событиями день. Просто приходил, иногда даже не переодеваясь, механически ел (если вообще ел дома, а не «перекусывал по дороге»), утыкался в экран телефона или ноутбука, а потом молча, как тень, уходил спать. В их просторной, некогда наполненной теплом спальне поселился какой-то ощутимый, пробирающий до костей холод. Холод и звенящая, давящая на уши пустота, от которой у Наташи неприятно щемило где-то в районе сердца.
Однажды она, как обычно, вся такая благоухающая и обновленная, вернулась из салона, где провела полдня, предвкушая спокойный вечер в компании очередного слезливого сериала и бутылочки чего-нибудь игристого. Борис, на удивление, был уже дома, что случалось в последнее время крайне редко, примерно с частотой солнечного затмения. Он сидел в полумраке гостиной, напряженно уставившись в экран своего смартфона, и так быстро, почти виновато, его выключил и сунул в карман, когда она вошла, что Наташа невольно насторожилась, как охотничья собака, почуявшая дичь.
— Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал максимально беззаботно и даже игриво, — рановато ты сегодня. Что-то случилось?
— Да нет, просто дела закончил пораньше, — буркнул он, даже не подняв на нее глаз, продолжая гипнотизировать темный экран телефона.
На ней было новое, дорогущее шелковое платье цвета шампанского, которое она купила специально, чтобы его как-то расшевелить, порадовать, напомнить, какая у него красивая жена. Он даже не взглянул. Не то чтобы не оценил — просто не заметил, словно она была предметом мебели. Весь вечер он был каким-то чужим, отстраненным, погруженным в свои мысли, в которые ей, очевидно, доступа не было. А ночью, когда она, набравшись смелости, попыталась его обнять, прижаться, он как-то брезгливо, почти резко отстранился, пробормотав что-то невнятное про усталость и головную боль.
Именно тогда, в этой холодной, неуютной темноте, в голове у Наташи впервые настойчиво, как пожарная сирена, зазвенел тот самый тревожный колокольчик. А что, если?.. Нет, глупости, бред какой-то. Борис ее любит. Он же сам это говорил, пусть и давно, и не так чтобы часто. Но мысль, однажды поселившись в хорошенькой головке, как настырный сорняк разрасталась и пускала корни все глубже и глубже: уже не отпускала, возвращаясь снова и снова, каждый раз обрастая новыми, все более жуткими подозрениями.
С того дня она стала замечать, что он буквально не выпускает телефон из рук, носит его с собой даже в ванную, а когда ей случалось подойти, торопливо гасил экран или переворачивал его дисплеем вниз. Что у него вдруг появились какие-то «срочные, неотложные совещания» по выходным, о которых она узнавала в последний момент. Что от его пиджаков иногда едва уловимо, но отчетливо пахнет чужими женскими духами — каким-то сладковатым, приторным ароматом, который он неумело пытался замаскировать своим собственным парфюмом.
Наташа буквально места себе не находила. Ее такая размеренная, такая предсказуемая, такая беззаботная жизнь была под угрозой. Она вдруг потеряла все свои яркие краски, превратившись в сплошное мучительное ожидание и подозрение. Она чувствовала себя героиней какого-то дешевого детектива, выискивая улики и строя догадки, даже пыталась поговорить с Борисом, вывести его на откровенность, но он только раздраженно отмахивался, говорил, что она все выдумывает от скуки, что у него действительно много работы и совершенно нет времени на ее «глупые женские фантазии». Ссоры в их некогда тихом и мирном доме стали таким же обычным делом, как кофе по утрам. Они кричали друг на друга, не стесняясь в выражениях, обвиняли во всех смертных грехах, от неумения готовить до вселенского эгоизма, а потом, опустошенные и злые, расходились по разным углам огромного, ставшего вдруг враждебным дома, чувствуя себя еще более одинокими и чужими, чем до очередной перепалки.
В один из таких особенно тяжелых, беспросветных дней, когда тоска и обида сдавили горло так, что дышать было трудно, Наташа, не выдержав, позвонила Лизе. Ей отчаянно нужно было выговориться, пожаловаться, услышать хоть какие-то слова поддержки или утешения, даже если они будут неискренними, а получить такую поддержку от фальшивых подруг не представлялось возможным. Мачеха, как это ни странно прозвучит, была в тот момент единственным человеком, которому она могла хоть как-то довериться, излить душу. Подругам рассказывать о таком было невыносимо стыдно — она же всегда рисовала им картину идеальной семейной жизни, где муж носит на руках и осыпает бриллиантами. Признаться, что ее «идеальный» Боря, возможно, наставил ей рога, было выше ее сил.
— Лиза, привет, — начала она дрожащим, срывающимся голосом, едва услышала сонное “алло” в трубке, — ты… ты не могла бы приехать? Мне… мне очень, очень нужно поговорить. Пожалуйста.
— Конечно, Наташенька, скоро буду.
Лиза, на удивление, примчалась быстро, словно только и ждала этого звонка. Наташа встретила ее на пороге, опухшая от слез, растрепанная, в каком-то старом домашнем халате — жалкое подобие той холеной, уверенной в себе светской львицы, какой привыкла ее видеть мачеха после замужества.
Они прошли на огромную, сверкающую хромом и стеклом кухню, которая сейчас казалась Наташе холодной и неуютной, как операционная. Всхлипывая и шмыгая носом она налила себе стакан воды дрожащей рукой, Лизе — предложила чаю, от которого та, впрочем, отказалась.
— Что случилось, Наташенька? На тебе лица нет, — участливо, но как-то слишком уж спокойно спросила Лиза, усаживаясь на высокий барный стул и испытующе глядя на падчерицу. В ее глазах, как показалось Наташе, мелькнуло что-то странное, какая-то нездоровая смесь любопытства и… плохо скрываемого удовлетворения? Или это ей просто померещилось от нервов и слез?
— Боря… Лиз, мне кажется… мне кажется, у него кто-то есть, — выпалила Наташа на одном дыхании и снова разрыдалась, закрыв лицо ладонями, сотрясаясь от беззвучных всхлипов.
Она ожидала чего угодно: утешений в стиле «да ты что, может накрутила себя, он тебя так любит!», практических советов из серии «проследи за ним, найми детектива!», может быть, даже скрытого злорадства. Но реакция Лизы ее не просто удивила — она ее ошеломила. Мачеха на мгновение замолчала, отвела взгляд, словно что-то обдумывая, нервно повертела в руках салфетку. А потом сказала, глядя куда-то в сторону, на сверкающий холодильник:
— Ну… а если и есть? Может, ты сама в этом виновата, как думаешь? Ничего же не случается просто так… Никогда в ссоре не стоит винить только одного.
Наташа ошеломленно подняла голову, забыв про слезы. Они мгновенно высохли, оставив на щеках соленые дорожки.
— Чего? — переспросила она таким тихим голосом, что сама себя едва услышала, не веря своим ушам.
— Ну, ты же сама мне не раз жаловалась, что вы с ним в последнее время живете практически как соседи по коммуналке, — продолжала Лиза ровным, почти безразличным, даже немного поучающим тоном, все так же старательно не глядя на Наташу, — что постоянно ссоритесь, ругаетесь, как кошка с собакой… Мужчине, знаешь ли, Наташенька, внимание нужно, ласка, забота. Чтобы дома его ждали, любили, уют создавали, а не только с кредитной карточки списывали на косметолога. А ты… вся в себе, в своих магазинах да салонах, как стрекоза из басни. Может, он просто устал от этого всего, не приходило такое в голову? Нашел ту, которая его понимает и ценит?
Слова мачехи, такие спокойные, такие будничные, ударили Наташу наотмашь, похлеще любой пощечины. Она смотрела на Лизу, на ее поджатые губы и холодные, ничего не выражающие глаза, и в ее хорошенькой, но сейчас совершенно пустой голове никак не укладывалось, как эта женщина, та самая Лиза, которая еще совсем недавно заискивающе улыбалась и чуть ли не с мольбой в голосе просила у нее денег «на жизнь», теперь так спокойно, так цинично, так жестоко обвиняет ее во всех грехах и оправдывает потенциальную измену ее Бори. Пустота, которую она так остро чувствовала рядом с мужем в последние месяцы, теперь, казалось, заполнила все ее существо, став ледяной, беспощадной и абсолютно всепоглощающей.
Слова Лизы, брошенные с ледяным, почти хирургическим спокойствием, не просто впились в Наташу, как осколки стекла, они разворошили в ней что-то такое, отчего хотелось выть, кататься по полу, рвать на себе волосы. «Сама виновата…» Эта фраза, как заевшая пластинка, крутилась в голове, вымораживая остатки надежды, выжигая последние иллюзии. Она смотрела на мачеху, на эту вдруг до неузнаваемости изменившуюся, чужую, расчетливую женщину, и понимала с омерзительной ясностью: здесь, в этом огромном, сверкающем фальшивой роскошью доме, ей больше нет места. Никто ее отсюда не выгонял, нет. Но в секунду воздух стал ядовитым, пропитанным ложью и предательством, таким густым, что, казалось, его можно резать ножом. Пустота, которую она так остро чувствовала рядом с мужем в последние месяцы, теперь, казалось, заполнила все ее существо, стала ледяной, беспощадной, вязкой и абсолютно всепоглощающей.
— Спасибо за совет… — только и ответила тогда она Лизе, но та не увидела в ее словах укола в свою сторону и ни капли не смутилась.
После визита мачехи Наташа почувствовала себя растоптанной, она ждала поддержки, доброго слова, но уж точно не равнодушия и обвинений. Когда Лиза ушла, она еще долго сидела на холодном полу кухни и пыталась прийти в себя, переварить услышанное. Решение пришло само собой, как единственно возможное избавление, как инстинктивный рывок утопающего к соломинке. Уйти. Не хлопая дверью, не устраивая показательных истерик с битьем посуды и проклятиями, которые, как знала Наташа, лишь позабавят врагов. Просто исчезнуть из этой золотой клетки, которая так внезапно и бесповоротно обернулась западней, мышеловкой с бесплатным сыром, который, как известно, бывает только там.
На следующий же день, с лихорадочной, почти судорожной поспешностью, собрав в небольшой, видавший виды чемодан лишь самое необходимое — пару сменных вещей, косметичку, да старенький ноутбук, хранящий воспоминания о другой, еще не такой глянцевой, но, как теперь казалось, более честной жизни, — Наташа покинула дом, который так и не стал ей по-настоящему родным. Она сняла крохотную, унылую квартирку на самой окраине города, в панельной, серой многоэтажке с обшарпанным, пахнущим кошками и дешевыми сигаретами подъездом и вечно неработающим, дребезжащим лифтом, который, казалось, вот-вот оборвется. Контраст с ее прежней жизнью был настолько разительным, настолько оглушительным, что поначалу вызывал почти физическую боль, сводящую скулы тошноту.
Вместо просторных, залитых искусственным светом комнат, где каждый предмет кричал о своей дороговизне, — одна-единственная, заставленная казенной, убогой мебелью, с мутным окном, выходящим на глухую, серую стену соседнего дома, исписанную нецензурными граффити. Вместо шелковых, прохладных простыней — жесткое, пахнущее чужим, безрадостным бытом белье, от которого чесалась кожа. Но странное дело, здесь, в этой почти спартанской, убогой обстановке, Наташа впервые за долгое, мучительное время почувствовала, что может вдохнуть полной грудью. Разговор с Борисом был коротким и до странности, до оскорбительности безэмоциональным. Она позвонила ему, когда он был на работе, дождавшись, пока голос в трубке прозвучит деловито и отстраненно, и сообщила, что съехала.
— Я хочу пожить одна, Борь, — голос ее был ровным, почти безразличным, словно она говорила о погоде, — мне нужно разобраться в себе, понять, что происходит, переосмыслить все.
На том конце трубки повисла пауза, такая долгая, что Наташа успела услышать, как стучит ее собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Она ожидала чего угодно: вопросов, упреков, может быть, даже плохо скрываемого облегчения, криков или, наоборот, попыток уговорить. Но он лишь устало, как будто отмахиваясь от назойливой мухи, произнес:
— Как знаешь, Наташа. Если тебе так нужно… Делай, как считаешь правильным.
И все. Ни капли удивления, ни тени сожаления, ни малейшего намека на заинтересованность. Словно она сообщила ему, что идет в магазин за хлебом, а не уходит из семьи. Эта его нарочитая, почти демонстративная реакция ранила сильнее, чем любая, самая яростная ссора. Ей казалось, что-то наладить отношения еще удасться, звонила ему пару раз, подбирая слова, предлагала встретиться, «спокойно поговорить, без нервов». Но его ответы были уклончивы, встречи откладывались под самыми нелепыми предлогами неотложных дел, а в голосе сквозила такая ледяная отчужденность, такая непробиваемая стена, что Наташа, с горечью и запоздалым прозрением, поняла: кажется, уже поздно. Может, Лиза и вправду оказалась права на ее счет, и она сама же и разрушала их с мужем брак своим эгоизмом, капризами и потребительским отношением, спалила сама все дотла, оставив после себя лишь горький пепел несбывшихся надежд.
Дни тянулись однообразной, серой, бессмысленной чередой. Она бесцельно бродила по тесной квартире, как зверь в клетке, часами смотрела в окно на унылый, давящий на психику вид, пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами, а мысли, как назойливые мухи, путались, возвращаясь к одному и тому же — к его холодному голосу, к самодовольной ухмылке Лизы, к собственному унижению. Иногда, чтобы хоть как-то развеяться, не сойти с ума в четырех стенах, она выходила в город, заходила в случайные, безликие кафе, заказывала кофе, который казался горьким, как полынь, пытаясь создать иллюзию нормальной, осмысленной жизни, но ничего из этого ей не приносило удовлетворения.
В один из таких особенно тоскливых дней, решив пообедать в небольшом, но достаточно приличном ресторанчике в центре, куда они когда-то захаживали с Борисом в самом начале их «конфетно-букетного» периода, она застыла на пороге, как громом пораженная, чувствуя, как ледяная волна пробирает ее от макушки до кончиков пальцев.
За столиком у окна, тем самым, который они обычно выбирали, мило воркуя и держась за руки так, словно они были юными влюбленными, только что открывшими для себя это пьянящее чувство, сидели они — ее муж, Борис Аркадьевич Соловьев, и… ее мачеха, Лиза. Они смеялись, что-то оживленно, почти интимно обсуждали, заглядывая друг другу в глаза, и в их взглядах было столько неприкрытой нежности, столько плохо скрываемой, почти животной страсти, столько беззастенчивого, победившего счастья, что у Наташи перехватило дыхание, а мир перед глазами качнулся и поплыл. Голубки! Да какие! Воркуют, не замечая никого вокруг, упиваясь своим запретным, украденным у нее счастьем.
Первым чувством был шок — тупой, оглушающий, парализующий, от которого подкосились ноги, а в ушах зазвенел противный, монотонный гул. А потом, на смену этому оцепенению, волной, от которой закипела кровь и потемнело в глазах, ее накрыла ярость. Слепая, испепеляющая, первобытная ярость, от которой хотелось кричать, бить, крушить все вокруг. Не столько на Бориса — от него она, в глубине души, уже ждала чего-то подобного, какой-то очередной подлости, какого-то финального, унизительного аккорда в их разрушенных отношениях. А вот Лиза! Эта лицемерная, двуличная, расчетливая гадюка! Та, которая еще вчера смотрела на нее заискивающими, почти собачьими глазами, выпрашивая жалкие подачки! Та, которой она, дура, доверилась, излила душу в момент слабости! Как она посмела?! Как она посмела так подло, так цинично, так беззастенчиво воткнуть нож в спину?! В голове помутилось, перед глазами плясали красные круги. Наташа развернулась так резко, что чуть не упала, и пулей вылетела из ресторана, боясь, что если останется еще на секунду, то устроит такой скандал, о котором потом будет писать вся желтая пресса, а видео с ее «выступлением» соберет миллионы просмотров в интернете.
Всю дорогу до своей съёмной, пропахшей отчаянием конуры, она дрожала от злости и обиды, как в лихорадке. Сердце билось в груди с такой силой, что казалось — вот-вот прорвёт грудную клетку и вырвется наружу. Зубы стучали, будто мороз бил по костям, руки тряслись, пальцы то и дело цеплялись за ткань плаща, за ремешок сумки, за поручни в транспорте, лишь бы не выдать себя окружающим. А в груди клокотал вулкан невыплаканных слёз и невысказанных проклятий — горячий, густой, как расплавленный металл. Мысли путались, одна накатывала на другую, как волны в шторм, и каждая новая казалась ещё злее, ещё отчаяннее предыдущей.
Но к тому времени, как она, спотыкаясь и шатаясь, поднялась на свой этаж, слёзы высохли, оставив на щеках жгучие солёные дорожки. Кожа саднила, будто эти капли выжгли на ней карту боли. И на смену им пришла холодная, расчётливая, почти змеиная решимость. Та самая, что просыпается, когда иссякает сила плакать. Решимость, лишённая эмоций, выверенная, тяжёлая, словно заточенный клинок.
Отомстить. Отомстить так, чтобы эти двое запомнили надолго, чтобы её украденное счастье обернулось для них горьким похмельем. Чтобы каждый их совместный смех оборачивался эхом её боли. И у неё уже созревал план. Он стягивался, как тёмная грозовая туча перед бурей — тяжёлый, неотвратимый. Жестокий, циничный, но, как ей казалось в тот момент, абсолютно справедливый. План, который должен был не просто причинить им боль, а растоптать их, смешать с грязью, выставить на всеобщее посмешище. И пусть это будет началом. Началом конца их уютной лжи, их построенного на обмане счастья. Она больше не дрожала. Она знала, что делать.
Вечером того же дня она позвонила Борису. Голос ее был на удивление спокоен, даже немного игрив, с тщательно отрепетированными нотками раскаяния и тоски.
— Борь, привет. Слушай, я тут подумала… может, хватит нам дуться друг на друга, как дети малые? Приеду завтра домой, ужин приготовлю, по-настоящему, сама, как раньше, помнишь? Поговорим спокойно, без нервов, как взрослые люди, проведем вечер вместе.
Он, кажется, был удивлен, даже озадачен. Помялся, что-то невнятно пробормотал про занятость, но в итоге, видимо, заинтригованный такой внезапной сменой настроения, согласился. Когда он приехал домой после работы, Наташа уже была там. Она встретила его с широкой, почти ангельской улыбкой, как ни в чем не бывало. Она действительно приготовила ужин — не бог весть какой кулинарный шедевр, но вполне съедобный, даже с претензией на изысканность. Они сидели на неуютной кухне, пили вино, которое Борис вытащил из своего бара (дорогое, разумеется, как же иначе), и Наташа, изображая раскаяние и вселенскую тоску по семейному очагу, говорила о том, как ей плохо одной, как она все осознала, как ей не хватает его сильного плеча и мудрых советов. Их вечер плавно перешел в спальню, и уже лежа в обнимку под теплым одеялом, Наташа реешила “закинуть удочку” на главную часть своего плана по возвращению и мести.
— А знаешь, — сказала она как бы между делом, небрежно поправляя волосы, — я бы очень хотела, чтобы Лиза тоже пришла. Мы с ней в последнее время как-то… не очень ладили, сама виновата, вспылила. Хочу извиниться перед ней, по-человечески. Давай ее позовем завтра? Устроим такой… семейный ужин примирения, что ли. Как думаешь?
Борис, растроганный ее показным смирением и, возможно, уставший от постоянных конфликтов, с неожиданной готовностью согласился. «Конечно, Наташенька, это прекрасная идея, я только за», — промурлыкал он, явно довольный таким поворотом событий.
На следующий вечер Лиза, явно не ожидавшая такого внезапного приглашения и, видимо, заинтригованная не меньше Бориса, пришла. Она была одета скромно, но со вкусом, в глазах — смесь любопытства и настороженности. Наташа встретила ее с распростертыми объятиями, расцеловала в обе щеки с такой показной сердечностью, что у Лизы, кажется, на мгновение округлились глаза от удивления. Усадила за стол, налила вина. Начали с пустяков — погода, последние новости, какие-то общие знакомые. Атмосфера была напряженной, как натянутая струна, но Наташа мастерски разряжала обстановку шутками, комплиментами в адрес мачехи, ее «неизменно цветущему виду» и «умению держать себя в любой ситуации». А потом, когда вино уже немного ударило всем в голову, а бдительность гостей притупилась, она плавно, почти незаметно перевела разговор на другую, заранее подготовленную тему.
— Знаешь, Лиза, — начала она задушевным, доверительным тоном, глядя мачехе прямо в глаза, — я тут много думала о семье, о корнях… Это так важно, когда у тебя есть близкие, родные люди, настоящая опора. Боря, вот ты всегда говорил, что у Лизы родители погибли в автокатастрофе, когда она была совсем маленькой, что с родней она не общается, потому что их просто нет. Жалел ее… Так ведь, Лиза?, это было?
Лиза медленно сглотнула и изменилась в лице, а Наташа продолжила свою атаку:
— По крайней мере, такая версия изначально звучала… очень трагичная история, конечно, сердце сжимается.
Мачеха заметно напряглась, бросила на Наташу быстрый, испуганный, почти затравленный взгляд. Борис непонимающе посмотрел на жену, нахмурив брови.
— Наташ, к чему ты это сейчас? — спросил он с легким раздражением в голосе.
— А к тому, дорогой, — Наташа медленно обернулась к нему, и в ее голосе, до этого таком мягком и вкрадчивом, зазвенел холодный, острый металл, — что наша уважаемая Елизавета тебе не все рассказала о своем сиротском прошлом. Она ведь у нас… детдомовская. Выросла в казенных стенах, на всем готовом, за государственный счет. А семья у нее была, мягко говоря, неблагополучная. Асоциальные элементы, как принято говорить. В родне — сплошь пьющие да воры, уголовники со стажем. Знаешь, как говорят, яблочко от яблоньки недалеко падает… — Наташа сделала эффектную паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, наблюдая, как лицо Лизы искажается от ужаса и стыда. Мачеха сидела бледная, как полотно, губы ее дрожали, а руки судорожно теребили салфетку.
— А помнишь, Лиза, как папа умер? Ты ведь тогда неплохо так к бутылке приложилась, да? Чуть по наклонной не покатилась, по стопам своих славных предков. Хорошо, я рядом была, не дала окончательно спиться, поддержала, можно сказать, вытащила из этого болота. А ты так отплатила… Не просто по чужим мужикам — у своих же забрать решила. Хотя чего я удивляюсь: гены не победишь. Видимо, воровская кровь заиграла.
Лиза разрыдалась — громко, истерично, закрыв лицо руками и сотрясаясь всем телом. Наташа с холодным, почти садистским удовлетворением смотрела на нее. Вот она, месть! Сладкая, пьянящая, долгожданная! Пусть теперь поплачет, пусть почувствует себя униженной, растоптанной, выставленной на позор перед своим драгоценным Боренькой! Она ждала, что Борис сейчас вскочит, обрушится на Лизу с праведным гневом, с упреками, выгонит ее вон, эту лживую интриганку. Но его реакция была совершенно иной, и все пошло дальше совсем не по тому сценарию, который себе расписала в голове Наташа.
Он помолчал несколько долгих, напряженных секунд, глядя то на рыдающую, раздавленную Лизу, то на торжествующую, почти злорадствующую Наташу. А потом медленно, с расстановкой, произнес, и голос его был холоден, как сталь, и резал без ножа:
— Знаешь, Наташа, ложь Лизы о ее прошлом для меня ничего не значит. Да, она мне не все рассказала. И что с того? Может, у нее были на то свои причины. Может, она боялась, стыдилась. Важно то, какой она человек сейчас. А она — хороший, добрый, искренний человек, в отличии от тебя. Такая, которая умеет сострадать, понимать, поддерживать. Вот ты сейчас, — он с нескрываемым презрением, почти с брезгливостью посмотрел на жену, — проявила себя во всей своей отвратительной красе. Подлость, жестокость, низкое, мелочное желание унизить, растоптать другого человека… Это все, на что ты способна? Это твой потолок? Вопрос риторический, можешь не отвечать. Что и требовалось доказать…
Наташа опешила, слова застряли у нее в горле. Такого она точно не ожидала.
— Но… но она же обманывала тебя! Она строила из себя невинную овечку! — пролепетала она, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног.
— А ты меня не обманывала? — криво усмехнулся Борис, — я, знаешь ли, уже давно понял, что ты со мной исключительно ради денег и комфортной жизни. Не такой уж я и старый дурак, как ты думала. Случайно подслушал как-то твой милый разговор с одной из твоих «закадычных» подружек, где ты в красках описывала, какой я возрастной и скучный, зато кошелек у меня толстый и на все твои прихоти хватает. Думала, я не замечу, как ты меня презираешь за спиной, как цинично пользуешься мной, моей добротой, моими чувствами в конце концов?!
Он тяжело вздохнул и решительно встал из-за стола.
— Все, Наташа. С меня хватит. Это конец. Будет развод. И чем быстрее, тем лучше. А в Лизе, — он подошел к все еще всхлипывающей мачехе, нежно, почти по-отечески обнял ее за плечи, — я нашел то, чего ты мне никогда не давала и, боюсь, никогда бы не смогла дать. Настоящее понимание, душевное тепло, искреннюю заботу, человечность. То, что не купишь ни за какие деньги, никакими бриллиантами не измеришь.
Наташа сидела, как громом пораженная, оглушенная, раздавленная. Ее хитроумный, такой, казалось бы, безупречный план мести рассыпался в прах, как карточный домик. Мало того, он с оглушительным треском обернулся против нее самой. Она хотела унизить Лизу, а в итоге была унижена сама, причем так жестоко, так публично, так бесповоротно.
Мир, который она с таким трудом и такими сомнительными методами выстраивала, рухнул в одночасье, похоронив ее под своими сверкающими, но такими холодными обломками. Она осталась одна, в этой крохотной, убогой, чужой квартирке, с разбитым вдребезги сердцем, растоптанной гордостью и полным, убийственным осознанием того, что сама, своими же руками, своим эгоизмом, своей слепотой и своей жаждой мести, разрушила все, что когда-то имела, и что, возможно, могло бы стать ее настоящим, а не фальшивым счастьем.
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала.
(Все слова синим цветом кликабельны)