Начало.
Мертвецов я в своей жизни видел трижды.
Первый раз — в детстве, когда мы в поселке прыгали по гаражам, и один парнишка оступился и свернул себе шею.
Второй — когда хоронили деда. Он был в открытом гробу, лежал спокойный и строгий. Первый и последний раз, когда я его в костюме видел. Также, первый и последний раз когда я его видел спокойным….
Третий — в армейке, когда ротный узнал, что сын у него не от него, зарубил жену и мальчишку впридачу, вышел в наряд и застрелился.
Тот, об которого я чуть не споткнулся, больше всего напоминал третьего. Истлевший скелет в черном дерматиновом плаще и тусклой фуражке, в руке — наган, во лбу — дырка. Лежит ногами к той двери, к которой я уже непойми как долго иду. Как будто бежал от неё, не добежал и застрелился. Шик, блеск.
Тут я всерьез задумался повернуть назад, но… если уж этого бедолагу что-то настигло прямо здесь, то смысл?
Говоря о бедолаге, хотел бы я сказать, что тут же по одёжке определил его как представителя таких-то органов такого-то года, но история это правда не моё. У меня с ней с детства как-то не задалось. На мой вкус, слишком зыбкая наука, и меняется слишком часто. Когда я рос у бабушки в Ярославле, сначала всё было понятно: вот Ленин с бревном, пионер — ребятам пример, комсомол… ну тоже кому-то что-то, я не помню уже, потому что когда стал бабушку расспрашивать, когда меня в пионеры примут-то она сказала что всё, обломинго, нет больше пионерии, и комсомола нет. Но Ленин всё равно с бревном и ого-го, а теперь пойдем, внучек, в церковь, свечку поставим.
Потом в школе вообще оказалось, что прошлое — оно не твердое, как гранит, а мягкое, как глина. В начальной школе наша классная точно знала, что пирамиды инопланетяне построили, в средней мы проходили бесконечных Иванов и опричнину, которая вообще была плохая, но вообще-то хорошая и на Грозного напраслину возвели, потом был Пётр, который молодец, прорубил окно в Европу и принёс прогресс, поэтому негодяй, оторвал нас от наших славянских корней; потом двадцатый век с постоянным скаканием взад-вперед между десятыми, двадцатыми и сороковыми, каждый раз минуя тридцатые — я помню что за два года официальное мнение про Сталина поменялось раза три. Ну про то, что после Хрущева история резко ускоряла бег, а на Горбачеве просто стыдливо заканчивалась я уже молчу.
В общем, скелет и скелет, фуражка, наган, черный дерматин. Может, из царской охранки. А может, чекист. Был чекист — и нет чекиста.
Наган я у него забрал — не то чтобы верил что он меня спасет, но ему он уже точно не пригодился бы, а мне мог. В конце концов, он уже застрелился, а я ещё нет, хы-хы.
Иду я дальше к двери, она всё приближается и приближается, и начинаю различать на ней красные полосы, а потом они уже складываются в кривые большие буквы, намалёванные краской: «ВРАГ НАРОДА».
Честное слово, у меня даже смешок не пробежал. Так-то я от политики далёк так же, как от истории, и все эти просьбы трудящихся с товарищами женщинами набили оскомину еще в анекдотах, но обстановка как-то смеху не особо способствовала. Наоборот, труп с наганом, мебель, которой лет больше, чем я могу свою родословную проследить… оно всё как-то приближало прошлое, заставляло подумать о нем как-то иначе. О том, что вот эти люди, которые тогда жили… этот вот на полу в том числе… они же эти все слова искренне говорили. То есть я к тому, что вот мне когда мастер говорит «дружище», или «братан» — я что-то чувствую, приятно на душе становится, он мужик суровый, просто так словами не бросается. И тут тоже, когда тот на полу кому-то говорил «товарищ», он же наверное тоже чувства какие-то испытывал, искренне имел в виду что тот другой ему товарищ. Или там что мировая революция это дело благое, и что пролетариев надо освобождать… они же правда в это верили, ну в начале по крайней мере, это же не пустые слова для них были.
Так вот, если они в слова тогда вкладывали настоящие чувства, то какие чувства должен вызывать кто-то, чтобы назвать его «ВРАГ НАРОДА»?..
А из-за двери тот самый бубнёж. И на меня опять такое чувство вины невероятное накатило, что я дальше не думал особо уже, распахнул дверь и вошёл.
Внутри было странно, так наверное правильнее всего сказать. На первый взгляд обычная как будто комната, но если стены считать, то их четыре, а если углы считать, то их пять. В центре стол стоит, на столе гроб, а в гробу покойник. Одет в мундир, красивый такой, с эполетами, шитый золотом, мне кажется при Советах такое не носили. Лицо я у него никак не мог разглядеть — точнее, оно как будто ускользало от меня, что ли. Вот вижу рот, нос, усы, глаза закрытые, выражение лица спокойное и строгое, но как будто вместе это всё в картинку не складывается.
В ногах у стола зеркало стоит, большое, как минимум в человеческий рост, потемневшее немного, окованное бронзой, а перед столом… граммофон. Ну серьёзно, граммофон же! И из него как раз бубнёж идёт. То едва различимый, то громкий, и слова из него трудно выхватываются: «в преступлениях против государя императора… виновен… в преступлениях против рода людского… виновен… в предательстве… в попустительстве… в лжи и обмане… в покупке душ… в растлении морали…», а раструб граммофона к покойнику повёрнут, ну видимо чтобы спалось лучше, так что слышно ещё хуже на самом деле чем я описал.
Так что я аккуратно, бочком, тихонько поближе пододвинулся — ну интересно же, что он такого насовершал, что ему лет через сто после смерти всё ещё приговор зачитывают, мельком взглянул в зеркало, и понял, что в зеркале-то у него глаза открыты. И следят за мной.
Финал.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.