Анна Матяж — художница, иллюстратор из Екатеринбурга, собственник и руководитель студии рисунка «Матяж Арт Хаус».
— В моем понимании, если ты рисуешь — ты художник. Но в России, и это не только художников касается, а любого занятия, чтобы как-то себя назвать, ты должен это право заслужить.
— Действительно, чтобы называться «художником» у нас надо иметь набор, подтверждающий, что у тебя «получилось»: академическое образование, какое-то количество выставок, членство в профессиональном союзе и не иметь другой работы, которая приносит деньги. Если у тебя чего-то из этого нет, но ты много лет рисуешь, то выкладывая работы в соцсетях, жди комментариев вроде «вот ещё, скетчинг, искусство это маслом на холстах» или «карандаш научись сначала держать».
— Почему так? По сути, повторюсь, чтобы быть художником, надо только рисовать.
— Если упростить все до одного предложения, это так, нужно просто рисовать. Но система упорно не называет художников художниками, или внушает — ну, какой ты художник. И художники такие — ну, ок. Так нас учат не идентифицировать себя как художников.
— Какая система?
— Вся, начиная с начальной школы. У меня в голове не укладывается, как можно поставить по изо ребёнку «трояк». Пусть нарисовано что-то криво, косо, любимым зеленым цветом, а учитель хотел, чтобы было ровно и синим. Как можно так оценить? Почему? Будь воля ребенка, он бы всё этим зелёным фломастером красил, но ему сказали, что это плохо, сказали — ты дурак.
— И безрукая бездарь?
— Да. И всё, иди, работай плиточником, какое тебе рисование. Какая тут будет самооценка? Или, например, сейчас появились околокультурные деятели, которых ещё 10 лет не было, класс кураторов. Они такие модные, классные, развешивают ярлыки: ты художник, а ты не художник и ты не художник. С чего? А если ты днём бухгалтер, а по вечерам художница, то, по их мнению, нет, так вообще не бывает. Или я вот однажды услышала в свой адрес, что нет такого слова «художница», есть только слово «художник», моя феминистическая часть чуть в глотку не вгрызлась говорящему.
— Почему? Лично я считаю феминитивы полной глупостью.
— Нет, я так не могу. Еще фамилия такая, Матяж. А если будет написано А. Матяж, как понять кто это?
— Про фамилию можешь мне ничего не говорить. Ты по мужу, а я с рождения Валерия Зык, В. Зык, никто не заморачивался, девочка я или мальчик. И я как-то привыкла с детства воспринимать, что я человек и личность. Можно интервью так и обозначить: разговаривали А. Матяж и В. Зык.
— (Смеется). И пусть народ голову ломает.
— К слову, меня как-то задела фраза: «Да какой ты человек, ты — баба!». У всех свои триггеры, но, в общем, для меня Анна Матяж — художник.
— Мне понадобилось много времени, чтобы на 100% принять, что я художник. Я долго от этого открещивалась, даже когда у меня уже студия была, представлялась то менеджером, то организатором. А в какой-то момент я поняла, что, господи, да сколько можно. И сказала: разошлись все, я — художник.
— Почему это было так сложно?
— Это связано с внутренним нарциссизмом. Ты либо соответствуешь и делаешь идеально, чтобы все узнали, увидели, приняли, были в восторге и аплодировали, либо не делаешь вообще. Когда я подлечила свои представления о мире, я подумала, а почему я позволяю другим людям ставить мне ограничения? С чего, если у меня есть набор, придуманный каким-то самопровозглашённым пантеоном великих деятелей искусств всея Вселенной, то мне, может быть (может быть!), разрешат быть художником, а если нет — то извините?
— Кстати, членство в Союзе художников России (СХР) далеко не везде считается статусом, подтверждающим значимость художника для искусства. Это я к тому, что оценочная шкала разная может быть. Я недавно специально посмотрела, что в Свердловском отделении СХР 308 членов. При этом из тех, кому разрешено называться «художниками» у нас в области, я знаю от силы семь-десять имен.
— У меня муж член Союза дизайнеров России. Это ничего не даёт, ни единой встречи в году не бывает, но ему каждый январь звонят и просят внести членский взнос.
— Мне кажется, без уплаты членских взносов можно для себя решить, художник ты или не художник.
— Да, решение принимаешь абсолютно только сам. Я не могу назвать себя нейрохирургом, но я называю себя художником. Отбрасываешь сомнения и надеешься, что твоя внутренняя опора крепкая.
— И ты готова, что публика будет шатать твою внутреннюю опору?
— Её много кто шатает — и публика, и те самые представители пантеона, и бывшие твои педагоги, и коллеги. Но ты же рисуешь для себя. Тут либо клал ты на чье-то мнение, и ты все равно художник, либо ты сдулся и посыпаешь голову пеплом. Готов — назови себя художником, вынеси работы на свет. Мне нравится разрешать себе и всем делать, что хочешь, я продвинутый художник в плане принятия. Поэтому, раз я решила, что я художник, и даже если придут все 308 членов Союза и скажут: «Да какой ты, нафиг, художник, Анна!», я скажу: «Да хороший!»
— Но обидеть так, чтобы до слёз и бесконечных мысленных ночных диалогов в поисках нужных слов, могут только те, кто близко, кто знает, чем тебя задеть. Это правило по жизни, не только в искусстве.
— Да, могут 50 человек высказаться, или 300, но их мнение тебя не коснётся, даже не расслышишь. А ранить больнее всего может именно ближний круг, те, кого ты туда пустил, чье мнение для тебя значимо. Или вот коллега, друг, смотрит на твою работу и отпускает что-то нелестное совершенно. Причём иногда бывает, что он не задумываясь, походя, сказал эту фигню, а ты потом не можешь выбросить из головы.
С предпринимательством также. После того, как я открыла студию, поняла, насколько изнутри всё иначе. Я вижу, что вокруг меня есть конкуренты, но я ни к кому не испытываю неприятия, потому что они в такой же шкуре. Бизнес не обязательно летит, это далеко не всегда легко, ты тащишь его на себе, иногда сквозь зубы. Поэтому я никогда не хочу подколоть другого художника или написать под работой какую-нибудь гадость, я знаю, что создавать что-то гораздо тяжелее, чем написать в комменте или лично сказать какую-нибудь глупость, грубость или критику ради критики. Я думаю те, кто себе такое позволяет, они явно ничего не создавали.
— Исключаешь таких людей из ближнего круга?
— Хотят высказаться — пусть выскажутся. Запоминаю, делаю покер-фейс, отодвигаю, но совсем общаться не перестаю. Бывает, что я сама оцениваю творчество коллеги невысоко, не считаю работы достойными, но никогда не скажу этого. Мы все имеем право на тот уровень высказывания, на который способны. Возможно, у него ещё будут удавшиеся работы, или ты сам изменишься и что-то переоценишь.
— У искусства есть миссия. Я тебе передаю право увидеть тот мир, в котором я живу, своими глазами, показать его мне иначе. Условно, твой самолет-птица миссию выполняет. Но обычно работы 90% современных авторов не вызывают ничего, даже недоумения.
— У всех же разные вкусы. У тебя есть из великих художники, которых ты вообще не любишь, не понимаешь?
— У меня нет любимых художников. Есть работы, которые я считаю для себя значимыми по каким-то причинам, от великого автора она или не от великого, не важно.
— Согласна, это классная история. Мне нравится, что если нравится картина, это не значит, что нравится все творчество этого художника. К тому же он может в разные периоды своего творчества создавать совершенно противоположные вещи.
— А тебе самой какие художники нравятся?
— Я могу оценить величие каких-то художников в цепочке исторических событий, но мне даром не нужен, условно, натюрморт малого голландца. Или вот все любят импрессионистов, они как основание пирамиды Маслоу в искусстве, широкие массы 100% любят Ван Гога и Моне. У меня внутренний протест включается сразу.
— То есть, если я скажу, что мне нравится настроение работ Константина Коровина, ты ответишь — фууу?
— Я так точно не скажу. Я понимаю ценность всего, но у меня не от всего сердце бьётся усиленно. А, например, я подхожу к Петрову-Водкину, и там хоть в обморок падай. Поэтому, если меня кто-то не принимает, я не буду убиваться. Или отмечу какую-то нанесенную рану как тему для работы с психотерапевтом.
— Если ты рисуешь для себя, то ты сама же решаешь, искать ли какого-то эмоционального или денежного одобрения, показывать это или не показывать.
— Этот диалог всегда происходит внутри, он про стыд, про качели между собственной гениальностью и собственным ничтожеством. Например, ты создал 100 картин, но 80 ты точно никому не покажешь, они у тебя в зашкафной галерее. Если 20 показал и получил одобрение, то те 80 тем более точно свет не увидят. При этом ещё начинаешь грызть себя, что не сможешь повторить собственный успех. У меня нет много выставок за спиной, их было не больше десяти, но каждый раз это метания.
— Но эти 80 тоже должны быть? И следующие 80 за шкафом? А как иначе искать себя?
—Тут я бы тогда на две ветки разделила понятие художника, художник-ремесленник и художник. Ремесленники гораздо меньше художники по своему высказыванию, чем художники, которые по наитию хотят высказаться и делают это необычно, ярко, заметно.
Пожизненные ремесленники как сели в художественной школе на натюрморт или пейзаж, так вот, ему уже 90 лет, а он всё пилит то же самое. И я не имею в виду тех художников, кто берет заказы за деньги, типа «я буду в ночи рисовать что хочу, но вот эти берёзки меня стабильно кормят». Тут я ни за что не буду осуждать, сама выполняю заказы, деньги не пахнут. Но ремесло ради ремесла мне не нравится. И, кстати, именно художники-ремесленники, на мой взгляд, наиболее жестоки к другим художникам.
Ты упоминала работы из аэропорта Кольцово, а я не могу передать реализм. Нарисовать-то я могу, но не хочу, в руке держу инструмент и не хочу реализма. Я студию открыла 11 лет назад, а мой творческий путь дольше гораздо. Проходят годы, черт побери, я росла в своей профессии, старела, менялась, мои взгляды менялись. Я понимаю, что к сегодняшнему дню я уже просто не хочу реализма, устала, у меня от него глаз дёргается. Для себя я не буду писать берёзки.
— А как начался твой творческий путь?
— У меня в детстве не было такого, что Анечка с 3 лет карандашик-то в руки взяла и сразу начала рисовать. Но я из того вымирающего поколения, у кого в детстве не было гаджетов. Если находилось занятие, в котором ты мог провести много времени, то оно и развивалось. Музыка, спорт, театр, рисование больше значили для нас, чем для современных детей. Лет в 11 у меня настал сложный период, и чтобы эти трудные времена себе облегчить, я ушла в рисование, как в мир, где мне всегда хорошо. Я пошла за компанию с подружкой, чтобы её поддержать на экзамене в художку, она не поступила, а я поступила. Так что могу сказать, что я начала осознанно рисовать в 11 лет, достаточно поздно. Художка для меня была питательной средой и я взяла эти навыки во взрослую жизнь.
— Но после школы ты не продолжила художественное образование?
— Физмат, переходные 90-е и советское прошлое моих родителей привели к тому, что поступать в институт надо было на «нормальную профессию». Никаких других университетов кроме УПИ не рассматривалось, вся родня там училась. Я поступила, получила специальность инженер-технолог ювелирного производства и после института работала на ювелирном заводе, у которого была большая сеть магазинов «Алмаз клуб». Я честно 2,5 года пыталась, но поняла, что надо бежать. Ушла в никуда, занималась рекламой, днём работала, а по вечерам жарила картины на заказ. Все эти развилки и повороты не туда заняли довольно много времени. В 30 лет я открыла свою студию, когда поняла, что я не хочу ждать, когда закончится рабочий день, и я буду рисовать. Так что 14 лет я раздумывала, художник я или нет.
— Как ты пришла к своей манере? Всё само родилось или через труд? Твои «срамные бабы», таких ни у кого нет. И не только они.
— «Срамных баб», кстати, почему-то никто не хочет выставлять, а вот продала я их огромное количество уже. Если ты чем-то занимаешься много-много-много-много-много часов, ты начинаешь обладать этим, это твой навык. Я не умею петь, но если бы я в своей жизни занималась этим, я бы умела петь. Я рисую, мой стиль как голос индивидуален. Не стоит думать, что вдохновение и стиль это какие-то осязаемые вещи, которые можно потрогать, и не надо на них возлагать ответственность: ко мне придёт вдохновение и я достигну стиля, или вот когда у меня появится свой стиль, я смогу действовать по своему вдохновению. Сколько ты на сегодняшний день экспертности наработал, то и демонстрируешь. Твой опыт не спутать с чужим опытом, и на мастер-классах ты чужому опыту или стилю не научишься. Вернее, скопировать можно что угодно, но это будешь не ты. Для себя ты качаешь навыки как свою художественную мышцу, как попу акварель или как пресс масло. Это волнообразная история, накатывает, откатываешься. Меня это поддерживает в трудные моменты. Когда у меня хорошее настроение, я в себе уверена, а когда плохое и я не уверена в себе, то я вспоминаю, что если буду работать над чем-то много часов, вложу силы, любовь, то обязательно достигну хорошего результата.
— Ты рисуешь много портретов.
— Очень много графичных, маленьких быстрых портретиков. Я их люблю, но они меня как художника, в общем-то, не демонстрируют.
— Тут я с тобой поспорю. Они как раз демонстрируют, что ты в мгновение считываешь суть.
— (Смеется). Это у меня такая суперсила, моя никому ненужная суперспособность номер 852.
— Давай еще немного подождем, когда из Кореи до Урала доберется мода на коллаборации заведений общепита и художников, которые рисуют быстрые портреты клиентам и ты, как супергерой, будешь нарасхват. Скажи, тяжело пробиваться, не вписываясь в систему?
— Я на стаканчиках кофе уже рисовала. Мне без разницы, где увидят мои работы.
— Но, в первую очередь, это соцсети?
— Да, там можно запросто отыгрывать свое самолюбие, взращивать личный бренд. Соцсети позволяют обходить эти вот мифические барьеры, которые воздвигают члены Союза, галереи, кураторы и иже с ними.
— Интернет — это потенциально миллиарды зрителей.
— Да, но почему-то видят работы несколько сотен человек.
— Не помню, чья фраза, но суть, если ты напишешь, что помогаешь приюту для собак, этот пост прочитают 200 человек, а если выложишь видео, где ешь собачье дерьмо — то посмотрят 200 миллионов. Значит у тебя точно не дерьмо в соцсетях.
— Опять же, если поминать пантеон и тех, кто под его сенью, то у них есть набор «приличных» мест, где «не зазорно» выставляться. В Екатеринбурге сейчас это галерея «Синара», «Главный проспект», Ural Vision Gallery и резиденция губернатора. «Настоящие» художники согласны только на них.
— Нефестивальный стрит-арт лично для меня всегда был приличнее, благо стенок в Екатеринбурге всегда хватало. Город-галерея под открытым небом. Хотя многие уличные художники в последние несколько лет переформатировались и тоже стали заигрывать с галереями.
— Мне, например, нравится система и принцип работы коммерческих галерей/магазинов картин в Екатеринбурге. Это выставки-продажи в торговых центрах, где пространство с потолка до пола завалено всем подряд. Может висеть безымянная работа за 3 тысячи с любого онлайн-урока и тут же рядом за 300 тысяч висит Алексей Ефремов. Контраст и сочетание. Вывешивают всех. Для меня это нормальные, объяснимые товарно-денежные отношения, где не включается такая субъективная вещь, как вкус. Де-факто это мультибрендовый магазин искусства, повторяющий феномен нашего же «Золотого яблока». Они были первыми, кто поместил на одну полку косметику и парфюмерию дешёвого масс-маркета и премиум-сегмент, продажи взлетели до неба и у тех, и у других. В коммерческую галерею также любой желающий приходит, смотрит, покупает. И художнику для самоуверенности хорошо: моя картина висит в галерее, я разве не художник? Я как-то расхламилась, принесла им целую стопку работ, они всё продали, я думаю — и чего я столько на ней сидела?
— Кстати, у тебя в студии, как минимум, одну или даже две большие стены можно использовать для этих же целей. Не думала расширить деятельность и стать коммерческой галереей? Название подходящее уже есть.
— Не знаю. Пока что нет, я не думала в этом направлении, честно говоря.
— А в арт-маркетах ты участвуешь?
— Было, но давно, лет восемь назад. По тогдашнему опыту знаю, что картина нужна людям гораздо реже, чем, к примеру, бусики, которые можно надеть. Сейчас зарабатывать в Екатеринбурге на арт-маркетах практически ни у кого не получается, в лучшем случае отбивается стоимость участия. Я в последние 10 лет больше студией занималась, чем своей карьерой художника, ни на ярмарки не заявлялась, ни выставлялась почти. Я могла бы всё это делать, но не делала, прикрывалась бизнесом, что некогда рисовать, или некогда оформлять работы, или нет настроения на форматы, которые востребованы, или некогда договариваться с выставочными площадками. Сейчас буду работать и в личном направлении.
— Выставки окрыляют?
— Конечно. На открытии обязательно будут личные поклонники, даже если это муж и подружка, которые скажут: о боже, Аня, великолепно, как это круто. Остальных можно не слушать, сообщения коллег игнорировать и купаться в успехе, пусть экспозиция размещена не в большой галерее, а в ресторане, например, или в офисе банка.
— Когда ждать следующую?
— Пока не загадываю, но надеюсь, что выставки скоро будут. Наработала со скетчингом такую вкуснятину, от которой лично у меня у самой слюна бежит. Еще сейчас складывается проект, но он в стадии мук: есть идея, которую я ношу, ношу, но не выходит Каменный цветок. Тот внутренний голос, с которым я веду ночные беседы, говорит, что пока не то, давай дальше.
Больше разного в Телеграм https://t.me/barbariannose
Читайте также интервью Анны Матяж DK.RU: «Мы, как презренная каста, лишние в искусстве». Как выжить микробизнесу из мира художников