В великом городе Мезаретт, где воздух был густ от пара, а по брусчатым улицам то и дело катились механомобили, жила когда-то пара: Мастер Аргус и госпожа Амелия.
Аргус был стальным великаном доброты, хранителем старинных Городских Часов. Скольким он помог за свою жизнь — и не пересчитать! Починял золотые будильники, вдохновлял молодых ремонтников, а каждый его вдох звучал, будто слаженный аккорд медной гармоники.
А потом Шестерни Судьбы заскрежетали иначе. По вечерам стало слышно не его веселый посвист, а глухой скрежет усталости — будто заржавел один из внутренних механизмов. Аргус садился в своём кресле-качалке (от него разило маслом и слегка — карамелью), угрюмо разглядывал ряды гирь старинных часов и тяжело вздыхал.
— Опять устал? — шептала Амелия, поправляя шляпку с медными заклёпками.
Он кивал, не глядя ей в глаза — и будто ещё глубже ввинчивался в своё кресло.
В городе поговаривали: "Если Мастер Аргус молчит — значит, часы идут неверно". Но Амелия знала: тут дело не в маятниках, а в тайном люке под его грудью.
Она пыталась расшевелить любимого: завести разговор или принести чай с анисом (любимый!). Только все её слова, словно медные заклёпки, отлетали беззвучно и опадали на пол.
— Может, это просто усталость… — порой бросал он в пространство, будто говорил с пустым ведром.
А Амелии казалось — если в ближайшее время не подлить ему немного душевного масла, он и вправду потеряет себя среди тараканов своих дум.
В тот вечер всё изменилось. Она вернулась домой неожиданно рано — на площади часы ещё не пробили пять. Прошла через мастерскую — и заметила: на тумбочке лежит крохотный ключик с выгравированным сердечком. Амелия присела. Она вспомнила давнишний слух: "Любой механизм рано или поздно нуждается в настройке, даже если выглядит прочным снаружи".
Она осторожно приоткрыла шкаф с инструментами — внутри под стеклом лежала записка: "Доктор Гиро, специалист по механическим душам". Адрес, дата. Её сердце сжалось — не от подозрений, а от волнения. Оказывается, Аргус давно пытается отремонтировать себя… втайне.
В тот вечер, когда он пришёл и привычно пробормотал про усталость, Амелия не выдержала — и мягко, но решительно сказала:
— Аргус... Ты ведь заводишь свой боевой ход лишь потому, что боишься остановиться?
Тот замер. Глаза его — два булыжника, впившихся в пол.
— Если сломаюсь, окажусь не нужен… чего тогда стоит весь мой завод? Не хочу прослыть негодным крутильщиком, — выдавил он, наконец, тихонько, будто кто-то смазал ему шарниры разлукой.
Амелия нежно коснулась его металлической руки:
— А я иногда тоже теряю настройку, Аргус. Бывает, пружина ослабнет — и ко мне приходит страх, что я не справлюсь. Но мы ведь не брошенные механизмы? Мне не стыдно чинить себя, и тебе не нужно бояться...
Долго они в ту ночь сидели вместе, попивая чай и слушая, как в мастерской тихо тикают сотни маленьких часов.
С той поры всё изменилось. Вместо гонки — долгие прогулки по облафутеренным паром аллеям, совместные ремонтные конкурсы, теплые вечера с друзьями, а иногда — просто немножко медленнее шли часы в их доме. Аргус учился отпускать гайки тревоги, а Амелия смело подкручивала отставшие шестерёнки заботы.
...Потому что если у вашего сердца закончилась смазка — принесите каплю надежды. А если внутри стружка тревог — пусть рядом найдётся тот, кто поможет открыть люк под латунной грудью и сказать:
— Мы вместе. И время теперь — только наше.
Продолжение: Дирижабль для отдыхающих сердец