Весь мир — эфир. И лишь антенны слышат шёпот между станций
Рига 1956 год
Мёртвый эфир
Туман в тот вечер стелился по Риге не как обычная пелена, а словно жидкий металл — тяжелый, плотный, с ртутным отливом. Он заползал в подворотни, обволакивал фонари, превращая их в бледные призрачные пятна. Виктор Барткевич шел по портовой набережной, и его шинель постепенно покрывалась мельчайшими каплями, будто кто-то невидимый плакал над ним.
Запах стоял особенный. Не просто морской соленостью и рыбой, а чем-то глубинным, древним. Как вода из колодца, что стоял во дворе его детства. Только с примесью чего-то электрического, озонового, будто перед грозой.
Тело нашли у третьего причала. Молодой радист Юрис Калныш лежал на спине, его пальцы вмерзли в разбитый транзистор «Stern-Radio». Лицо застыло в странном выражении — не ужасе, а скорее удивлении. Как будто в последний момент он увидел что-то настолько невероятное, что даже смерть показалась ему меньшим из зол.
— Сердечный приступ? — спросил Виктор, хотя уже видел странную вмятину на груди покойного.
Фельдшер, молодой паренек с трясущимися руками, провел ладонью по лицу:
— Если сердце может взорваться... как перегретый паровой котел. Только без пара. Все давление пошло внутрь.
Виктор взял транзистор. Кнопка "Play" была залита чем-то липким — не кровью, а скорее маслянистой жидкостью с металлическим блеском. Когда он нажал, динамик издал странный звук — не шипение, а скорее... вздох.
Потом полились голоса. Десятки, сотни голосов, сливающихся в жутковатый хор:
«Ты слышишь нас?.. Ты... слышишь?..»
И в самом конце — ясно, четко, без помех:
«Виктор...»
Он узнал этот голос сразу. Брат. Погибший под Кёнигсбергом двенадцать лет назад.
Девушка, которая слышит иначе
Телеграфное отделение порта располагалось в старом здании довоенной постройки. Виктор толкнул тяжелую дубовую дверь, и его встретил запах машинного масла, пыли и чего-то еще — сладковатого, как перезрелые груши.
Комната напоминала кабину какого-то фантастического корабля. Повсюду — аппараты 30-х годов с пожелтевшими шкалами, провода, свисающие со стен, карты с отметками радиомаяков. В углу стоял радиоприемник "Siemens" 1938 года — его динамик был аккуратно вырезан, а на месте остался лишь черный зияющий круг.
За центральным столом сидела девушка. Ее пальцы порхали над клавишами телетайпа с неестественной скоростью. Она не обернулась на звук открывающейся двери — но когда Виктор поставил перед собой стакан с водой, который взял у дежурного, поверхность дрогнула ровно три раза — по числу его шагов. Девушка вздрогнула.
— Вы Лига Озолиня? - медленно, четко артикулируя, спросил Виктор.
Она подняла голову. Глаза не просто карие. Они казались золотисто-янтарными, с прожилками, как у хорошего коньяка. И в них странное знание. Не просто осведомленность, а именно знание, глубокое и печальное.
— Да, — ответила она. Голос звучал слишком правильно, будто она долго училась говорить «как все», — Вы пришли из-за Юриса.
Не вопрос. Утверждение.
Виктор достал разбитый транзистор. Прежде чем он успел объяснить, Лига сделала нечто неожиданное — протянула руку не к динамику, а к самому корпусу. Прижала аппарат к своему горлу, прямо к тонкому белому шраму, огибавшему шею, как ожерелье из бледного шелка.
Шрам.
Аккуратный, хирургический. Следы от четырех микроскопических швов по краям. И странный металлический отблеск под кожей, заметный при определенном угле освещения.
Ее веки дрогнули.
— Он слышал их слишком громко, — прошептала она. Пальцы ее левой руки непроизвольно выстукивали на столе ритм: три точки, три тире, три точки. SOS.
Виктор наклонился ближе:
— Кого?
Тогда Лига сделала то, чего не делала никогда — схватила его руку и прижала ладонь к своей височной кости. Он почувствовал — нет, не услышал, а именно почувствовал — странную пульсацию. Не кровь. Не нервный тик.
Словно под черепом у нее бился крошечный радиопередатчик.
— Тех, кто говорит между волнами, - ее губы дрожали, обнажая идеально ровные зубы. Слишком ровные для деревенской девчонки. — Юрис слышал их ушами. Я... иначе.
Она достала из кармана платья странный предмет — ржавый электрод на тонком проводе, заканчивающийся золотой пластиной с выгравированными рунами.
— В 1944-м они вживили мне это. Чтобы я могла ловить то, что не улавливают обычные антенны.
— Они? — не понял Виктор.
— Группа доктора Фридриха.
Виктор сообразил. Группа «Функферн» — экспериментальное подразделение СС, занимавшееся радиологическими исследованиями. По слухам, они работали над созданием "живых антенн" и передачей мысли на расстояние.
— Они ставили опыты на детях? — спросил он, уже зная ответ.
Лига словно прочла по его глазам невысказанный вопрос:
— Я попала к ним в двенадцать. Дочь расстрелянного партизана, идеальный «чистый материал».
Проводок дернулся в ее пальцах, и вдруг Виктор ощутил во рту привкус — медный, как кровь. А потом, совсем четко, шепот прямо в костях черепа:
«Сестренка... ты обещала нас отпустить...»
Лига резко отпустила его руку. Шрам на ее шее порозовел, будто обожженный изнутри.
— Теперь понимаешь? - ее голос сорвался впервые за годы контроля, — Юрис умер, потому что не знал, как их отключить. А я знаю.
На столе между ними лежал тот самый электрод. На золотой пластине при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть выгравированную надпись:
«Widerhall. Projekt 17. Subject L.»*
*(«Эхо. Проект 17. Субъект L.»)
Подвал с призраками
Склад №7 стоял в дальнем углу порта, заросший плющом, словно город пытался скрыть его от посторонних глаз. Виктор протиснулся через узкую дренажную трубу, острые края ржавого металла оставили кровавые полосы на его шинели. Лига шла впереди — её босые ступни (куда делись туфли? он ведь видел их в телеграфе) бесшумно ступали по мокрому бетону, оставляя едва заметные отпечатки, которые тут же исчезали, будто впитываясь в пол.
— Здесь, — её пальцы скользнули по стене, будто читая невидимые письмена.
Металлическая дверь с выцветшей надписью «Achtung!» оказалась... тёплой. Как живая. Когда Виктор коснулся её, в ушах зазвучал детский смех, далёкий, эхом отражающийся от стен тоннеля.
Лаборатория сохранилась в странной, почти зловещей целостности.
На столе лежал журнал с записями, раскрытый на странице:
«Versuch 17. Subject L. Frequenz 118,5 Hz. Resonanz optimal.»*
*(«Опыт 17. Субъект L. Частота 118,5 Гц. Резонанс оптимальный.»)
На стене висели схемы человеческого мозга с пометками: «Resonanzzonen: Temporalbereich, Halswirbel 3-5»*
*(«Зоны резонанса: височная область, шейные позвонки C3–C5.»)
Но самое жуткое ждало в углу — стеклянные банки с чем-то, напоминающим кусочки янтаря. Только при ближайшем рассмотрении Виктор понял — это были ушные улитки, залитые смолой. Каждая с аккуратной биркой: «Versuch 12», «Versuch 15», «Versuch 9».
Лига подошла к аппарату — жуткому гибриду стоматологического кресла и радиопередатчика.
— Я помню запах, — её голос вдруг стал детским, тонким, — Жжёная ваниль... Они мазали нам губы вазелином, чтобы мы не кричали... не мешали записи.
Её пальцы сами потянулись к ремням на подлокотниках. На коже — тёмные пятна. Не ржавчина. Засохшая кровь.
Виктор нашёл фотографию под стеклом: пять эсэсовцев в белых халатах. Перед ними — девочка лет двенадцати с повязкой на глазах. Провода, идущие от её шеи к аппарату Siemens Sonderapparat.
И на заднем плане — клетки. С детьми.
Лига вдруг заговорила на чистом немецком, голосом, лишённым всяких эмоций:
— Subject L zeigt ausgezeichnete Resonanz... Frequenz 118,5 Hertz...
(«Объект L демонстрирует превосходный резонанс... Частота 118,5 Герц...»)
Потом схватилась за шрам. Из-под кожи выступила капля крови.
— Они вводили нам в мозг золотые нити, — прошептала она уже по-русски, — Чтобы ловить голоса между мирами. Но я... я услышала слишком много.
Вдруг заработал давно отключённый вентилятор. В потоке воздуха Виктор уловил запах лекарств и горелого мяса и, что самое странное — свежеиспечённого хлеба
Лига стояла перед разбитым зеркалом, всё ещё висевшим на стене, и смотрела... нет, разговаривала со своим отражением.
— Я знаю, я обещала, — её пальцы скользнули по стеклу. Но они не уйдут, пока не получат ответ.
В этот момент Виктор увидел их. Бледные отражения в других осколках зеркала. Детские лица. Все с одинаковыми шрамами на шеях.
В ту ночь Рига проснулась от голосов.
Радиоприёмники включались сами по себе. В эфире не было ни помех, ни музыки. Однако тишина была «живой». Наполненной.
В квартире на улице Альберта старик услышал колыбельную на идише — ту самую, что пела его мать в 1941-м
В кафе "Лайма" официантка уронила поднос, узнав голос погибшего жениха
А в портовой конторе ночной сторож услышал свой собственный смех, но таким, каким он был в детстве
Виктор и Лига сидели в пустом телеграфном отделении. Она подключила свою аппаратуру к портовой антенне — странному устройству, собранному из старых деталей и того самого электрода.
— Они не призраки, — писала она, но Виктор видел — её пальцы дрожали. Это эхо. Мысли, застрявшие в эфире. Как следы на мокром песке.
Экран осциллографа замерцал. Зелёная линия, до этого ровная, вдруг превратилась в острые пики. Точь-в-точь как кардиограмма.
— 118,5 Герц, — прошептала Лига, - Частота незавершённых дел...
Виктор хотел спросить, но в этот момент Лига вскочила. Её руки схватили воздух, будто ловили невидимые нити.
— Они нашли нас, — её губы сложились в беззвучное слово «Беги!»
Но было уже поздно.
Все лампы в здании вспыхнули и лопнули. Осколки стекла застыли в воздухе, сверкая в лунном свете.
В темноте задышали сотни лёгких. Разных: детских, старческих, хриплых и чистых.
А потом начался голос: «Лига... мы скучали...»
Он пришёл не из динамиков. Не из стен. Он родился внутри Виктора, мягкий и тёплый, как воспоминание.
И он понял — это не было страшно.
Это было грустно.
Передатчик
Радиомачта порта вздымалась в ночное небо, как игла, пронзающая чёрный бархат. Ветер рвал на себе одежду, завывая в ржавых фермах. Виктор, стиснув зубы, тащил ящик с аппаратурой по шаткой лестнице. Каждая ступень скрипела, будто предупреждая: «не ходи дальше, не стоит».
Лига шла впереди. Её платье трепыхалось, как знамя.
— Они хотят завершить эксперимент, — её голос едва перекрывал вой ветра.
Она прикрепляла провода к старому передатчику, её пальцы работали быстро, точно.
— Юрис был первым. Теперь моя очередь.
Виктор схватил её за руку:
— Почему ты?!
В её глазах отражались звёзды. Тысячи крошечных огней в чёрной бездне.
— Потому что я — последняя антенна, - она прижала его ладонь к своему шраму. Под кожей что-то пульсировало, - Они ввели мне золотые нити... не только в шею. В мозг. В кости. Я — живой передатчик.
Она подключила кабель к своему шраму.
Мир взорвался тишиной.
Не просто отсутствием звука, антизвуком. Воздух дрожал, стены мачты вибрировали, но ни единой волны не долетало до ушей. Виктор видел, как Лига открывает рот в крике — но не слышал ничего.
Её тело выгнулось, пальцы впились в металл передатчика. Из шрама на шее хлынула не кровь. Све. Золотистый, тёплый, как детское воспоминание.
А потом...
Эфир ответил.
Эпилог: Тихий дом
Через месяц Виктор принёс в телеграф новый аппарат — американский "Bell", с вибрационным дисплеем для глухих.
Лига сидела у окна, её пальцы скользили по стеклу, ловя дрожь проезжающих трамваев. Шрам на шее побледнел, стал почти незаметным.
— Я всё ещё чувствую их, — она положила руку на экран аппарата. Буквы появлялись сами собой, - Но теперь... это просто эхо. Как воспоминания.
Виктор сел рядом. Впервые за десять лет кто-то понял его тишину.
За окном начинался дождь.
На столе между ними лежал старый транзистор Юриса. Если прислушаться очень внимательно, из него доносился едва уловимый... смех. Детский.
Радио молчало.