Юрмала, октябрь 1959 года
Дождь стучал по жестяной крыше причала, как пальцы по клавишам расстроенного пианино.
На таком пианино Лайма играла когда-то «Грустный вальс» в полутемном зале юрмальского кафе. Теперь её пальцы, тогда такие живые и тёплые, окоченели в предрассветной сырости.
Тело нашли в нескольких шагах от воды. Женщина в разорванном платье из довоенного шелка, ещё сохранившем следы дорогих духов "Chypre". Голубой янтарь на её шее светился в сером утре неестественным синим огнём, будто впитал в себя всю холодную глубину Балтики и все невысказанные слова, что так и остались между ними.
Капитан Каспарс Дубурис стоял под козырьком склада, куря самокрутку. Его пароход «Лива» покачивался на волнах, скрипя обветшалыми досками. Когда-то, в прошлой жизни, он красил их вместе с Лаймой. Тогда она, смеясь, уронила банку с краской прямо в Даугаву.
Он узнал кулон сразу. Летом 1943 выменял его у литовского контрабандиста на три бутылки шнапса. Помнил, как дрожали его руки, когда он застегивал цепочку на её загорелой шее, как она засмеялась и сказала: "Синий, как море на рассвете".
Его вызвали, как понятого. Просто потому, что поблизости не было никого, более-менее подходящего на эту печальную роль.
«Кто же мог знать, что это она… Лайма», сказал он в пространство, глядя, как дождевые капли размывают кровь на брусчатке.
За его спиной раздался шорох мокрого плаща. Звук, от которого сжалось сердце. Так же шуршала ткань, когда Лайма приходила к нему ночами, стряхивая с плеч осенний дождь.
— А меня вызвали на опознание.
Капитан обернулся. Женщина с печальными глазами куталась в шарф. На ее шарфе дрожали капли. Дождь или слезы?
— Марита Вецениекс, племянница Лаймы. Тетя пропала, когда мне было шестнадцать. Отец искал сестру, да мы все искали. В 46-м ее признали погибшей, но он так и не верил до конца. Теперь они, наконец, встретятся…
От Мариты пахло скипидаром и масляной краской — запах, от которого у Каспарса перехватило дыхание. Так пахла мастерская Лаймы. Художница. Племянница. Её пальцы, привыкшие к тонким мазкам, сейчас дрожали у края брезента.
— Вы знали её, — это не был вопрос, а приговор.
Каспарс бросил окурок в лужу, наблюдая, как тлеющий конец шипит и гаснет. Как погасла их с Лаймой история в сентябре 1944-го. Когда она не пришла на их последнее свидание.
— Юрмала маленькая. Мы все здесь когда-то кого-то знали, — ответил он, глядя, как волны лижут берег.
В его кармане лежала фотография. 1943 год, они с Лаймой на палубе "Ливы", её смех, пойманный солнцем, его рука на её талии. Теперь между ними лежало шестнадцать лет молчания. И три шага до её бездыханного тела.
Где-то вдали завыл гудок парохода — звук, похожий на крик чайки над пустынным берегом.
Карта с отметками
При себе у погибшей Лаймы оказалась связка ключей и записка с адресом в Риге. Каспарс что-то сунул милиционеру в карман, и адрес с ключами перекочевал из списка вещдоков под полу его штормовки.
— Поедем, посмотрим, где она… жила все это время. Отсюда недалеко, - сказал он продрогшей Марите.
Комната Лаймы казалась аскетичным убежищем, а не жилищем нестарой еще дамы. Здесь пахло нафталином — запах прошлого, которое не отпускает. Марита сидела за столом, разбирая коробку с письмами - единственное, что выдавало в этом помещении тот факт, что здесь недавно еще жили.
Пожелтевшие конверты, обрывки телеграмм, какие-то билеты. Вот и всё, что осталось от женщины, исчезнувшей в октябре 44-го.
И вдруг — фотография.
Лиепая, 1944 год. Порт, затянутый дымкой. Лайма в легком плаще, подняв воротник от ветра. Рядом мужчина в форме капитана, но не Каспарс. Лицо незнакомца было напряжено, будто он ждал удара. На обороте цифры, выведенные чётким почерком: «56°31' с.ш. 21°01' в.д.»
— Координаты… — прошептала Марита.
За окном завыл ветер, ударив в стекло веткой, словно пытаясь войти.
Каспарс сидел у печки, сжимая в руке бутылку «Старого Рижского». Он давно не пил, просто держал её, как якорь в бушующем море. Услышав слова Мариты, он медленно поднял голову.
— Это точка на Даугаве, — голос его был хриплым, как скрип старого судна. — Там, где в октябре 44-го тонула баржа с беженцами.
Они смотрели друг на друга, и в его глазах Марита прочитала то, что он не решался сказать вслух: Лайма что-то знала. И за это убили.
Октябрь 1944-го
Лайма исчезла в тот вечер, когда город задыхался в дыму. Рига отступала. Немцы грузили последние эшелоны, советские войска были уже на подступах. Улицы кишели дезертирами, мародёрами, беженцами.
Она сказала Каспарсу, что идёт к подруге забрать документы по работе - она работала тогда в архиве. Больше её никто не видел.
Каспарс метался по городу, как безумный. Он стучал в двери комендатур, пробивался в переполненные госпитали, заглядывал в подвалы, где ютились беженцы. В порту ему показали списки. Её имени не было.
Марита с отцом ходила по моргам.
Запах хлорки, и чего-то противного, медицинского. Тела в ряд, накрытые брезентом. Она видела, как отец поднимала каждый уголок, сжимая в кармане платок, пропитанный лавандой, чтобы не сойти с ума от вони.
Лаймы не было.
Теперь, спустя годы, фотография дала ответ.
Лайма была в Лиепае. С капитаном, которого Каспарс не знал. И координаты — точка на Даугаве, где в ту октябрьскую ночь исчезла баржа с сотнями людей.
— Она что-то видела, — сказала Марита. — Или знала.
Каспарс опустил голову.
— Или её заставили молчать.
Ветер снова ударил в окно. Где-то в темноте, за стенами дома, Рига продолжала хранить свои тайны.
Но теперь они знали, где искать.
Каспарс раздавил окурок в пепельнице, медленно, будто давя вместе с ним и собственную ярость. Его пальцы дрожали — не от алкоголя, а от того, что годами копилось внутри.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Марита, не отрывая взгляда от фотографии.
Он понимал.
Баржа. Октябрь 1944-го. Официальные сводки говорили о «трагической случайности» — перегруз, шторм, паника. Но в портовых кабаках шептались о другом. О том, что судно было затоплено намеренно.
— Кто этот капитан? — Марита повернула снимок к свету, вглядываясь в незнакомое лицо.
Каспарс молча взял фотографию, провёл пальцем по форме незнакомца.
— Не наши знаки различия. И не немецкие. Может, швед? Или… — Он замолчал.
— Или?
— Или тот, кто не должен был здесь находиться.
Лиепая, 1944
Лайма не должна была ехать в порт.
Но она поехала.
Каспарс узнал об этом слишком поздно, от соседки, видевшей, как её подобрала чёрная «Волга» без номеров.
В Лиепае тогда творился ад. Немцы грузили последние составы с награбленным, советская разведка рыскала в тени, а между ними метались те, кто пытался просто выжить.
Возможно, Лайма увидела то, чего не должна была.
Даугава, точка на карте
Утро застало их на берегу.
Туман висел над водой. Каспарс стоял у кромки, глядя на тёмную гладь. Где-то здесь, на дне, лежали обломки баржи. И, возможно, ответ.
— Мы не найдём ничего, — прошептала Марита. — Прошло слишком много времени.
— Найдём, — Каспарс достал из кармана потрёпанный блокнот. — Потому что баржу не просто затопили. Её очистили.
Он открыл страницу — список. Имена, вычеркнутые красным.
Лайма была последней в этом списке.
Вечером они вернулись в квартиру Лаймы.
Марита разлила по стаканам «Старый Рижский», но Каспарс не пил. Он сидел у окна, глядя, как дождь стекает по стеклу, словно слезы города.
— Кто-то до сих пор боится правды, — сказала Марита.
— Или просто прячет концы, — Каспарс потянулся к фотографии. — Этот капитан… Он знал, что Лайма умрёт.
— Тогда почему оставил координаты?
Каспарс медленно улыбнулся — без радости, без света.
— Потому что и его, наверное, уже нет в живых.
Несколько дней спустя
Серая «Победа» с номером МГБ резко остановился у здания юрмальского морга. Марита вышла, поправляя дрожащими пальцами косынку. Её вызвали официально – как ближайшую родственницу.
У дверей она столкнулась с Каспарсом, мрачным, в поношенном, но чистом пиджаке. На рукаве - повязка понятого.
— Вы? — удивилась Марита.
— Меня попросили, — коротко бросил он, избегая взгляда.
Она хотела спросить, кто именно , но вовремя замолчала. В дверях морга их уже ждал человек в форме.
— Гражданка Вецениекс? Пройдемте на опознание.
Холодный коридор, запах хлорки. Шаги гулко отдавались в пустоте.
Тело лежало под простынёй.
— Готовы? — спросил следователь.
Марита кивнула. Простыню отдернули.
Лайма.
Не тронутая тлением, будто застывшая во времени. Только синеватые прожилки на шее выдавали насильственную смерть.
— По предварительным данным, удушение, — монотонно бормотал следователь. — Тело обнаружено в прибрежных дюнах. Странно, но...
— Что? — резко спросил Каспарс.
— По состоянию тканей, смерть наступила не более недели назад.
Марита резко обернулась:
— Это и так понятно. Но где она была с 1944-го?
В кабинете повисло молчание.
— Ошибка исключена, — следователь показал фото — шрам на запястье. — Вы подтверждаете, что это Лайма Гравере?
— Да, — прошептала Марита.
Каспарс молча сжал кулаки:
— Кулон на шее Лаймы… племянница может его забрать? Единственная память о тётке.
Марита удивленно взглянула на него. Мысль о том, что можно попросить кулон себе, явно не пришла ей в голову.
Следователь на секунды задумался.
— Ладно, забирайте. С него сняли отпечатки, ничего не нашли.
Развернулся, и вышел дать им время проститься. Каспарс ловко снял ожерелье с шеи Лаймы, а потом сделал нечто неожиданное - быстро обыскал карманы платья.
— Что ты...
— Молчи, — он вытащил из складок юбки смятый листок.
«Если ты это читаешь — я не успела. Они нашли меня. Ищи капитана. Он знает, где...»
За дверью послышались шаги. Каспарс сунул записку вместе с кулоном в карман.
— Выходим. Сейчас же.
На улице хлестал дождь.
— Она была жива все эти годы, — Марита дрожала. — Кто-то держал её...
— Не здесь, — резко оборвал Каспарс, оглядываясь.
У здания морга стояла вторая «Победа», без номеров.
— Садись в машину. Быстро.
Только когда они выехали на шоссе, он продолжил:
— Капитан с фото не швед. Это Шульц. Из того отдела гестапо.
— Но он...
— Официально он погиб в 45-м. А неофициально... — Каспарс бросил взгляд в зеркало. — ...он работал на других.
Марита обернулась.
Чёрная машина ехала за ними.
— Куда теперь?
Каспарс резко свернул в переулок.
— Найдём того, кто знает, где Шульц.
— А кто знает?
— Единственный, кто выжил с той баржи.
Марита побледнела:
— Но их же всех...
— Не всех, — Каспарс нажал на газ. — Один человек спасся.
В зеркале чёрная «Победа» сокращала дистанцию.
Где-то впереди, в осеннем тумане, Рига хранила последнюю тайну Лаймы.
И теперь за ней охотились двое.