Рига, октябрь 1957 года
Туман плыл над Даугавой, цепляясь за шпили церквей и разбитые фонари набережной.
Анна куталась в старую шаль, стоя у окна костюмерной. За спиной на вешалках висели лебединые пачки. Их белизна казалась неестественной в этом сером мире.
Когда-то Анна танцевала.
Её выходы на сцену сопровождались овациями. Анна Калныня – имя, которое некогда вызывало восхищение. Но теперь его произносили шёпотом, с опаской. В 1952 году она сама подписала донос, на своих же партнёров из труппы.
Тогда ей обещали, что это будет «формальность». Что их просто вызовут для беседы, предупредят. Никто не говорил, что Валдиса отправят на лесоповал под Воркутой, а Лилиту – в ссылку куда-то в Казахстан.
Анна до сих пор слышала, как Лилита кричала ей в лицо перед тем, как её увели:
— Ты думаешь, тебя это спасёт?
Не спасло. Через полгода её всё равно уволили «в связи с сокращением штата». Теперь Анна штопала чужие костюмы, а по ночам просыпалась от того, что ей снились их лица. Валдис и Лилиты.
Чёрт побери, они ведь действительно перевозили ценности! Они нарушали закон! Многие хотели, да решались не все. Только самые смелые. Анна не была ни смелой, ни решительной. Она всего лишь мечтала танцевать. Она жизнь положила на эту свою мечту. И что теперь?
Самых смелых наказали. А Анна больше никогда не выйдет на сцену. Теперь и навеки она лишь скромный костюмер.
Из мрачных раздумий Анну вырвал грубый оклик:
— Калныня, к директору. Срочно.
Слово «срочно» в театре всегда звучало как приговор.
Кабинет директора тонул в сизых клубах сигарного дыма. Анна стояла у окна, бессознательно накручивая на пальцы пальцами бахрому шали, которую когда-то подарила мама перед премьерой «Жизели». Сквозь приоткрытую форточку доносился плеск Даугавы и крики чаек.
— Виктор Лопатин убит. В своей гримерке.
Голос директора прозвучал неестественно громко в тишине кабинета. Анна вздрогнула. Имя московского гастролера, этого харизматичного хищника со связями в самых высоких кабинетах, до сих пор заставляло её плечи непроизвольно сжиматься.
— Я видела его примерно за час до... с Ириной Волковой. Они спорили.
Она заметила, как дрожат её собственные пальцы. На столе директора лежала папка с её личным делом. Та самая, с пометкой «Не рекомендована к педагогической деятельности».
— О чём?
— Он... требовал, чтобы она не отказывалась от роли.
Директор нервно потер подбородок, оставив на коже красноватый след. Его взгляд скользнул по фотографии на стене – групповому снимку труппы 1951 года. Анна, Лилита, Валдис... и он. Мартис.
— Боже, Анна, –прошептал директор. – Ты понимаешь, что теперь...
Дверь распахнулась прежде, чем он успел договорить.
— Это был не просто спор о роли, – раздался знакомый голос.
Мартис Лиепиньш.
Его пальто было мокрым от осеннего дождя, а в глазах – та же смесь боли и нежности, что и пять лет назад. Он изменился: морщины у глаз стали глубже, волосы посеребрились у висков. Но когда его взгляд упал на Анну, в них вспыхнуло что-то неуловимо тёплое.
— Мартис... –её губы сами сложились в шёпот его имени.
Он задержал на ней взгляд дольше, чем следовало бы, прежде чем бросить на стол промокший конверт.
— Волкова должна была танцевать главную партию в новом балете, который Лопатин "курировал" для Москвы. Но спектакль – прикрытие. Они перевозили в декорациях то, чего там не должно было быть.
Директор побледнел.
— Что ты имеешь в виду?
Мартис не сводил глаз с Анны.
— Лопатин настаивал, чтобы Волкова танцевала. Когда она отказалась...
Он сделал паузу, доставая из кармана смятый листок – афишу спектакля с пометками на полях.
— ...он стал для них угрозой
Директор нервно потер переносицу:
— Откуда ты...
— Из командировки, — уклончиво ответил Мартис, но его глаза не отрывались от Анны.
В них читался немой вопрос: «Как ты здесь оказалась?» и еще что-то... что-то, от чего у нее перехватило дыхание.
Он сделал шаг ближе, и Анна уловила знакомый запах: кожи и осенних листьев… тот, что помнила все эти годы.
— Тебе придется помочь в расследовании, — сказал он тихо, и в его голосе не было прежней жесткости, только усталая решимость. — Ты последняя, кто видел его живым.
За окном завыл ветер, и Анна вдруг поняла — прошлое никогда не уходит. Оно лишь ждет своего часа, чтобы напомнить о себе. Особенно здесь, в Риге, где каждый камень помнит их историю.
1952 год. Улица Альберта.
Холодный рассвет цеплялся за фасады югендстиля, окрашивая их в бледно-серые тона. Анна стояла, прижавшись спиной к резной двери, чувствуя, как дрожь от ночного мороза и от его слов проникает глубоко под кожу.
— Ты действительно веришь, что тебя оставят на сцене? — Мартис говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — После того, как ты подписала бумаги на Валдиса и Лилиту?
— Мне сказали, это просто формальность! — Голос Анны сорвался. — Что их только вызовут для беседы!
Он резко вдохнул, словно хотел что-то сказать, но лишь сжал её запястье крепче.
— Анна... Даже если бы это была правда — разве это оправдание?
Листья кружились под ногами, цепляясь за подол её пальто. Где-то в порту гудел пароход — звук, который обычно казался им романтичным.
— Что я должна была сделать? Скажи! Мне сказали, это обычная формальность! Да вся труппа знала! Не только я одна...
— Ты могла хотя бы дождаться меня из командировки, — его голос дрогнул впервые. — Я бы...
— Что? — она резко подняла глаза. — Ты бы что, Мартис? Отказался от приказа?
Тишина.
Он отпустил её руку.
— Нет. Но мы бы хотя бы...
Не договорил. Повернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Его тень растянулась на мостовой, сливаясь с другими тенями этого серого утра.
Анна не побежала за ним.
Ветер сорвал с крыши пригоршню мокрых листьев, они закружились перед ней, как последний танец.
Теперь, спустя пять лет, он снова перед ней. И та же невысказанная боль, которую они оба носят в себе, как старые шрамы.
Рига, октябрь 1957 года. Гримерка театра
Лампочка под потолком мигала, отбрасывая нервные тени на стены. Тело Лопатина лежало в неестественной позе, будто застыв в последнем па. Мартис стоял на коленях рядом, его пальцы осторожно листали страницы протокола.
— Он не просто танцор, — прошептал Мартис, и его голос звучал странно глухо в маленьком помещении.
Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она опустилась рядом, невольно задерживая дыхание от резкого запаха крови и пудры.
— Последние три года он возил кое-что в балетных туфлях, — продолжил Мартис, поднимая пуанты убитого.
Анна взглянула. На каблуке действительно виднелся аккуратный шов, почти незаметный, если не знать, куда смотреть.
— Здесь был вшит бриллиант? — спросила она, но Мартис резко покачал головой.
— Нет
Его руки в перчатках перевернули тело. Холодный свет выхватил из полумрака ужасающую деталь: на спине Лопатина, прямо между лопаток, кто-то ножом вырезал знак «Перконкрустса» — стилизованную молнию. Кровь уже засохла, но рана зияла, как открытый рот.
— Вот что они перевозили, — сказал Мартис, и в его голосе прозвучала странная смесь усталости и ярости.
Он достал из кармана смятый листок — список, написанный от руки. Анна узнала почерк Лопатина.
— Не драгоценности. Документы. Архивы. Имена тех, кто сотрудничал с нацистами во время войны, а теперь... — он бросил взгляд на метку на спине, — ...а теперь занимает теплые места в министерствах.
Анна почувствовала, как у нее холодеют пальцы.
— Но почему... почему именно он? Почему балет?
Мартис тяжело вздохнул:
— Кто станет проверять гастролирующего артиста? Кто заподозрит, что в его костюмах... — он вдруг замолчал, услышав шаги в коридоре.
Шаги приближались. Быстрые. Твердые.
Мартис резко схватил Анну за руку:
— Теперь ты понимаешь, почему они убили его сегодня? После того, как Волкова отказалась выступать?
За дверью раздался скрежет ключа в замке.
Дверь распахнулась прежде, чем они успели пошевелиться. На пороге стоял высокий мужчина в сером пальто Анна сразу узнала начальника городского отдела МВД Жукова. Его холодные глаза скользнули по телу Лопатина, затем остановились на Мартисе.
—Лиепиньш, - произнес он с легким удивлением. - Тебя уже предупредили?
Мартис медленно поднялся, не выпуская руки Анны. Она почувствовала, как его пальцы слегка сжали ее запястье - молчаливый сигнал.
—Предупредили о чем, товарищ подполковник?
Жуков вошел в комнату, тяжело ступая по деревянному полу. Его взгляд упал на окровавленный знак на спине Лопатина, и тонкие губы искривились в подобии улыбки.
— О том, что это дело теперь вне твоей компетенции. - Он достал из кармана сложенный лист. - Приказ из центра. Расследование передается особому отделу.
Анна увидела, как напряглись челюсти Мартиса. Он знал, что это значит - "особый отдел" всегда означал одно: дело будет закрыто, улики исчезнут, свидетели...
— У меня есть доказательства, - тихо сказал Мартис. - Документы. Список.
Жуков замер на мгновение, затем резко повернулся к стоявшему за дверью милиционеру:
- Выйди. Закрой дверь.
Когда дверь захлопнулась, его лицо изменилось. В глазах появилось что-то почти человеческое.
— Ты действительно не понимаешь, во что лезешь, Лиепиньш? - прошептал он. - Эти люди... Они не просто бумажки перевозили. Они везли правду о том, кто сейчас сидит в самых высоких кабинетах. И за эту правду уже убили не одного артиста.
За окном громко закричали чайки. Анна вдруг осознала, что зажержала дыхание. Мартис стоял неподвижно, но она чувствовала - его разум работает с бешеной скоростью.
— Почему вы мне это говорите? - наконец спросил он.
Жуков тяжело вздохнул, доставая портсигар:
— Потому что мой отец танцевал в этой труппе до войны. Потому что я помню, каким был этот театр до того, как его заполонили тени. - Он закурил, выпуская дым в потолок. - У тебя есть время до утра. Потом придут люди из центра.
Когда Жуков ушел, в гримерке воцарилась гнетущая тишина. Анна первая нарушила ее:
- Что будем делать?
Мартис посмотрел на нее - в его глазах горел тот самый огонь, который она помнила по 1952 году.
- Ты готова к последнему танцу, Анна Калныня?
Он протянул руку. И после пяти лет молчания, страха и сожалений, она взяла ее без колебаний.
Квартира Анны на улице Элизабетес
Дождь стучал по подоконнику, как назойливый телеграфист. Анна дрожащими руками разворачивала пожелтевшие листы, извлеченные из потайного кармана балетного корсета Лопатина. Мартис стоял у печки, бросая в огонь один документ за другим — только самые важные оставлял.
— Здесь не только списки, — прошептала Анна, разбирая каракули на обрывке бумаги. — Это... схемы какого-то подземного хранилища. Возле Болдераи.
Мартис резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло понимание.
— Старые немецкие склады. Мы искали их в 45-м... — Он схватил карту. — Здесь должны быть архивы гестапо. Доказательства.
Внезапно внизу хлопнула дверь подъезда. Они замерли. Шаги на лестнице — тяжелые, мерные. Не один человек.
— Они нашли нас, — Анна инстинктивно потянулась к шкатулке, где лежала старый наградной "Вальтер" отца.
Мартис схватил документы и потушил свет. В темноте его пальцы нашли ее руку.
— Есть другой выход?
— Чердак. Через крыши можно выйти на соседнюю улицу.
Они крались по скрипучей лестнице, когда внизу раздался первый удар в дверь. Дерево затрещало под напором плеча.
На чердаке было пыльно и пахло старыми газетами. Мартис отодвинул заржавевший болт слухового окна. Холодный октябрьский ветер ворвался в помещение, принося с собой запах мокрой листвы и... табака. Где-то совсем рядом курил человек.
— Они везде, — прошептал Мартис, отступая от окна. Его глаза метнулись к груде старых театральных декораций. — Придется сыграть последний спектакль.
Анна поняла его без слов. Она быстро сбросила пальто, оставаясь в темном свитере и брюках. Мартис достал из кобуры наган.
Грохот выбитой двери внизу эхом прокатился по всему дому.
— За мной, — сказала Анна, открывая узкую дверцу в вентиляционный ход. — Я знаю этот дом лучше их.
Когда первые сапоги уже топали по чердачной лестнице, они скользнули в темный проход, как тени. Впереди был только мрак, запах сырости и едва уловимый свет где-то вдали...
Портовые склады Болдераи
Туман над Даугавой был таким густым, что казалось, будто они пробираются сквозь молоко. Анна шла за Мартисом, сжимая в кармане холодный металл "Вальтера". Под ногами хрустел битый кирпич — склады были разрушены еще в войну, но подземные ходы остались нетронутыми.
— Здесь, — Мартис остановился перед ржавой дверью с едва заметным знаком «Перконкрустса*». — Архив должен быть внутри.
*«Перконкрустс» (латыш. *Pērkonkrusts— «Громовой крест») — ультраправая националистическая организация, действовавшая в Латвии в 1930-х годах. Известна радикальными взглядами и символикой, связанной с языческим наследием.
Замок поддался после третьего удара ломом. Запах плесени и бумаги ударил в нос. Анна зажгла керосиновую лампу — свет выхватил из тьмы ряды металлических шкафов.
— Боже... — прошептала она, проводя пальцем по папке с надписью "Операция 'Балет'". — Они использовали танцоров как курьеров. Все эти годы...
Шаги снаружи заставили их вздрогнуть. Мартис быстро погасил лампу.
— Нас нашли, — его дыхание стало учащенным. — Бери самое важное. Остальное...
Выстрел разорвал тишину. Пуля рикошетом отлетела от металлического шкафа. Анна инстинктивно упала на пол, ощущая, как что-то теплое течет по ее виску. Кровь? Или пот?
— Вон там! — крикнул чей-то голос.
Мартис схватил ее за руку, и они бросились вглубь лабиринта из стеллажей. Еще выстрелы. Крик. Звон разбитого стекла.
— Выход там! — Анна указала на едва заметный просвет в стене. — Старая вентиляция!
Когда они выбрались наружу, над складами уже полыхало зарево. Анна оглянулась — огонь пожирал документы, уничтожая улики. Но в ее кармане лежали три пожелтевших листа — достаточно, чтобы начать все сначала.
Эпилог
Рига, апрель 1958 года.
Первый весенний дождь стучал по крышам Старого города. Анна стояла у окна новой квартиры — маленькой, но своей. На столе лежал паспорт на имя Анны Лиепине и билет на поезд до Таллина.
За эти полгода многое изменилось. Пожар в Болдераи списали на бродяг. Дело Лопатина закрыли. А в одном из варшавских журналов появилась небольшая заметка о нацистских преступниках в советских учреждениях. Под псевдонимом, но она узнала бы его стиль в любом случае.
Дверь открылась без стука. Она не обернулась — знала эти шаги.
— Готова? — спросил Мартис, положив руки ей на плечи.
Анна кивнула, сжимая в руке три листка. Их страховку. Пусть оригиналы сгорели, но копии уже сделали свое дело.
— Куда теперь? — спросила она, глядя, как дождь рисует узоры на стекле.
Мартис улыбнулся той самой улыбкой, которая когда-то покорила ее в театральном училище:
— Танцевать, конечно. Просто теперь — на другой сцене.
За окном Рига медленно просыпалась, не подозревая, что двое самых разыскиваемых людей города спокойно пьют кофе у открытого окна, строя планы на новую жизнь.