ПОСЛЕСЛОВИЕ
— Арсений Матвеевич, проходите сюда, пожалуйста. — Молоденькая девушка в новенькой гимнастёрке, с чёрной длиной косой, выбивающейся из-под пилотки, протянула руку. Георгиевская ленточка на её груди мирно колыхалась на ветру. Опираясь на тросточку, ветхий старичок медленно шагнул к ней навстречу,
придерживаясь второй рукой за юношу, стоящего рядом с ним.
— Вот ваше место, присаживайтесь, — указала она на заранее приготовленные стулья, для ветеранов.
— Правнук мой со мной. — Дедушка вопросительно посмотрел на девчушку.
— Да, да, присаживайтесь вместе.
Парень, с чёрной кубанкой на голове, придерживая старого ветерана за локоть, помог ему сесть, и разместился рядом.
Площадь пестрила красными и георгиевскими флагами вперемешку с российскими триколорами. Кругом виднелись транспаранты с надписями «70 лет Победе». Завершал своё шествие многотысячный бессмертный полк. Людская река, держа в руках фотографии своих фронтовиков, прошла по городу, и остановилась на главной площади. Начался парад — смотр.
Чеканя строевой шаг, под звуки походного марша, коробка за коробкой прошли военные, силовики, МЧСники, и полиция.
Их сменили коробки, сформированные из кадетов и юнармейцев. В завершении, на плац ступила коробка, под легендарную
песню послевоенных лет, «Едут по Берлину казаки». Сверкая
красными лампасами, выбивая пыль из брусчатки, шли бравые молодцы. На их бирюзово — зелёных кителях, отражаясь на солнце, блестели кресты и медали. Из-под кителей виднелись белые, накрахмаленные воротнички рубах, подчеркнутые
такими же бирюзовыми галстуками.
— Хто енто, — поинтересовался дед, в недоумении глянув на правнука.
— Казаки, — с какой-то обречённостью ответил юноша.
Старик поправил очки, провожая взглядом орденоносную коробку.
После начался концерт. Среди прочих творческих коллективов, выступали казачьи ансамбли. Выгнав на площадь лошадей,
молодые ребята в лампасах и папахах продемонстрировали навыки джигитовки и владения шашкой. Трибуны аплодировали
им стоя.
По окончании, старый ветеран попросил правнука подвести
его к кучкующимся то там, то там казакам. Девяностовосьмилетний дед медленно переставляя ноги, опираясь на трость и парня, добрался до цели. Около десятка казаков, собравшись в круг, по — очереди крутили нагайку. Кто-то по кругу пустил шашку.
Наливая в рюмку водку, они ставили её на лезвие и, не касаясь рюмки руками, заглатывали её содержимое. Всякий раз, когда водка оказывалась внутри казака, над кругом разносилось громогласное «Любо».
Дед, бряцая медалями, медленно подошёл к ним сзади.
— Здорово жавётя, станичныя, — поприветствовал он их. Те
расступились.
— Слава Богу, отец, слава Богу, — наперебой залепетали они.
— Та, какой я те отец? — жёстко обрезал старик стоящего напротив него, холеного мужика в полковничьих погонах. — Я казакам отец, а вы хто таки будяте?
Те, явно не ожидая такого поворота, в растерянности посмотрели друг на друга.
— Так мы и есть казаки, — неловко промямлил полковник.
Правнук, сдвинув на затылок кубанку, стоял рядом, с интересом наблюдая за происходящим.
— А ну дай нагайку, — рявкнул на остолбеневшего полковника дед.
— Зачем?
— Дай, кому велено.
Тот, вынул её из-за ремня и протянул ветерану. Старик, не долго думая, со всего маху, опоясал его от плеча до пояса.
— Ты что творишь, дед, — возмутился мужик, схватившись за выпирающее пузо.
Все, молча, смотрели за происходящим не в состоянии проронить ни слова.
— Миллионы казаков заплатили своими жизнями, за право
носить лампасы, — трясущимся голосом проговорил ветеран. —
Вот ентой самой шашкой мы останавливали немецкие танки,
и повергали их в бегство, устилая своими телами поле боя.
А вы что вытворяете, антихристы, водку с неё лакаете? Какое имеете право так осквернять честь моего народа? Хто дал вам енто право?
Все, молча стояли, потупив головы.
— Да это ж традиция такая казачья, — попытался оправдаться полковник, — казаки испокон веку так жили.
— Откель тебе-то знать, аки казаки жили, молокосос?
— Дед, я, конечно уважаю твой возраст, и твои заслуги,
но до оскорблений-то не нужно доходить.
— А я тебя и не оскорбляю. Ты сам себя оскорбил и в грязь
втоптал, кады в лампасы залез. Ты какого роду — племени будешь? Какого войска род твой? Какой станицы?
— Да я, дед, свой род до двенадцатого колена знаю, так что
родом ты не кичись. Я по роду казак и по закону. — Раскрасневшийся мужик в полковничьих погонах достал из кармана удостоверение и сунул старику.
Ветеран сплюнул на землю, и молча пошёл.
— Ты ещё наплети, что от самого Христа род свой исчисляешь. Пустобрёх.
— Постой, дед, — закричал ему в след полковник, — нагайку
верни.
— Погодь ешо.
Старик направился в сторону ещё одного кружка. Там, в пи-
лотках и кителях с орденами в три ряда стояли две бабы, и дымили так, что не было видно их лиц. Он медленно подошёл к ним.
— Ой, здравствуйте, — улыбаясь, поприветствовали они
его. — С праздником вас. Спасибо вам огромное за победу.
— Эт хто ж вы такия? — не отвечая на поздравления, буркннул дед.
— Мы казачки, — кокетливо улыбнулись девушки.
— А кресты георгиевские у вас откель?
— А, это памятные знаки, в честь георгиевского креста.
— М-м, ну тохда понятно. — Ветеран, одной рукой опираясь
на трость, в другой перебирал ногайку.
— И шо, казачки, и атаман у вас имеитси?
— Да, конечно, вот он. — Они показали на ещё одного полковника, который стоял рядом и наблюдал за странным стариком.
— Ты, стало быть, атаман? — Ветеран подошёл к нему поближе.
— Да, отец, я атаман.
Дед, молча, опоясал и его.
— Ты что, старый? — возмутился тот.
Ветеран без объяснений швырнул в него ногайку, и пошагал.
Они долго шли, молча, переваривая всё, что произошло.
— Лихо ты их уделал, деда, — по-мальчишечьи задорно, выдал наконец паренёк.
— Только так с ими и можно, — угрюмо ответил старик.
Весь этот день Арсений Матвеевич пролежал в постели. На утро, он покушал, помылся и попросил его не тревожить. Старик достал из шкафа небольшую коробочку, и высыпал её содержимое на стол. Перед ним оказалась куча из орденов и медалей, вперемешку с георгиевскими крестами. Он бережно отделил дедовские и отцовские награды, аккуратно разложив их. Из целлофанового пакетика дед достал сильно потёртую, свёрнутую бумажку. Это была та самая молитва «Живые помощи», которую семьдесят семь лет назад ему подарил монах. Арсений Матвеевич развернул её, и по памяти прочитал её содержимое.
— Почему, — задавал он вопрос Богу, лёжа в своей постели и глядя в белый потолок. — Неужели мы ещё не до конца искупили? Неужели мало Ты послал испытаний нашему народу?
— Совсем скоро искупительная чаша будет испита до дна, и Я открою Свою длань над казачьим народом. Успокойся, всё будет хорошо, а тебе уже пора домой, Мой славный сын.
Не бойся, делай свой последний шаг на пути к небу…