Есть люди, которые обожают плацкарт. Якобы за «настоящую атмосферу». За возможность разговориться с незнакомцем из Якутска или отведать домашний пирог с картошкой, испечённый мамой проводника. Говорят: «Настоящая Россия — она в плацкарте». Я бы добавил: настоящая Россия там и живёт. Впрочем, у неё, как и у всех нас, нет другого выхода.
Я ехал из Владивостока в Москву. Это не путешествие, это — срок. Обычные люди не решаются на такие маршруты без серьёзной на то причины. У меня она была. Даже две. Первая — билет достался по смешной цене. Вторая — я был в состоянии, когда даже купе казалось излишеством, недостойным покаяния, которое я себе назначил.
Декабрь. За окном снег, серость, мимо проносились бесконечные станции с названиями, как будто придуманные в кабинете скучающего фантаста: Иланская, Тайшет, Могоча… Люди садились и выходили. Жили в этом вагоне свои краткие жизни: расстилали простыни, разворачивали колбасу, пили, ругались, мирились и исчезали. Плацкарт вообще хорошо имитирует вечность. Всё идёт по кругу — только лица меняются.
Меня определили на верхнюю боковую полку. Это своего рода балкон — удобно, если хочешь остаться незамеченным, но неудобно, если страдаешь от совести, остеохондроза или желания что-то написать. Напротив — такие же несчастные: женщины с детскими игрушками в сумках, мужики с лицами «меня подставили» и старушки, вооружённые яйцами вкрутую.
На одном из дальневосточных перегонов, когда сутки пути уже прошли, а за окном вовсю бушевала сибирская метель, на соседние боковушки подсели две дамы. В меру ухоженные, в меру уставшие. Не то бухгалтеры, не то начальницы отделов кадров. Одна в сером пальто, другая — в пестром пуховике. Их манера говорить — с растянутыми гласными и обидами на жизнь. Сели, заняли свои места, проводник (мужчина лет 50 с лицом, как у преподавателя трудов в вечном запое, но с хорошими глазами) принёс им постельное бельё: по стандартному пакету — полотенце, простыня, наволочки.
Они кивнули, молча приняли, разложили. Потом одна из них достала курицу в фольге, другая — домашний пирог. Было ощущение, что они едут не в Москву, а на пикник. Или в самодеятельную экспедицию по вывозу предметов быта. Они ели, переговаривались, спали по очереди, а потом — исчезли.
Да-да. Просто исчезли. Без прощания, без следа. Прошло шесть часов с момента их посадки. Я даже заподозрил, что это был сон. Но места, которые они занимали, были пусты. Остались только матрасы — голые, сиротливые, как кадет без фуражки.
Через пару часов зашли новые пассажиры. Молодая пара — с Новосибирска. Он — долговязый с рюкзаком, она — в шапке с помпоном. Улыбчивые. Я сразу подумал: «Грешно вам в плацкарте. Вам бы в купе. Или вообще в Париж». Но их посадили сюда. Им по билетам доставались те самые места — боковушки.
Они достают сумки, присаживаются, смотрят на лежащие голые матрасы. Смотрят друг на друга. Потом на проводника, который как раз проходил мимо.
— Простите, а где постель? — спрашивает он.
Проводник останавливается, глядит на место. Молчит.
Я решаю вмешаться:
— До вас тут были две дамы. Ушли часа два назад. По-моему, ушли не с пустыми руками.
Он кивает. Без удивления.
— Ага, понял.
Идёт в купе, достаёт новые комплекты, выдает паре.
— Такое бывает? — спрашиваю.
— Бывает, — отвечает. — У нас бельё не только заправляют, у нас его увозят. Один раз вынесли чайник. В Чите пытались утащить полку. Прямо со стенкой.
На ближайшей станции — остановка 40 минут. Я выхожу, рядом курит этот самый проводник. Решаю поболтать:
— А что делать будете?
Он пожимает плечами:
— Ущерб больше шести тысяч. У нас всё под отчёт. Я уже сообщил линейщикам.
— Уголовка?
— Конечно. Всё записано: кто ехал, когда садился. Сейчас всё видно — билеты электронные. Найдут. Дальше — их дело.
Он смотрит на пылающий вагон и добавляет:
— Бывает, приходят с котомками, а уезжают с инвентарем. Главное — чтобы душу не вынесли. А подушки у нас запасные есть.
Пауза. Снежинки тают на перроне, сигарета гаснет на морозе. Мы молчим, как будто о чём-то важном. Потом он идёт к вагону, я — за ним.
Через час поезд снова тронулся. Я лежал на своей верхней полке, смотрел на потолок, думал о том, как много мы утаскиваем с собой, уходя — подушки, бельё, чужие слова. И как мало — оставляем.
Проводник прошёл мимо, бросив взгляд в мою сторону. Я кивнул. Он кивнул в ответ.
Всё вернулось в рутину. Но теперь этот вагон знал — на один комплект белья меньше, а на одну историю — больше.