Карикатура, подброшенная на стол, стала последней каплей. Даже в школе, где Анна всегда чувствовала себя защищенной, её настигает боль неосуществленного материнства. Защитная маска "чайлдфри" трещит по швам под натиском детской прямоты и коллег с их бестактными вопросами. Никто не догадывается о бессонных ночах, мокрых от слез подушках и о том, как дрожат её руки при виде чужих младенцев.
Анна вернулась в класс, чувствуя странное опустошение. Дети продолжали рисовать, но что-то изменилось: они переговаривались шепотом, бросая на неё косые взгляды. Видимо, успели услышать разговор.
— Продолжаем работу, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — У кого есть вопросы?
Несколько рук взметнулось вверх.
— Анна Дмитриевна, а правда, что вы сами рисуете? — спросила Наташа Климова, отличница с серьезным лицом и прямой, как у балерины, спиной. — Завуч сказала, что вы можете нарисовать как старшеклассники.
Анна мысленно выругалась. Елена Викторовна со своими «секретами» — как всегда, все слышно через стены.
— Я преподаю рисование, — уклончиво ответила она. — Конечно, я умею рисовать.
— А можно посмотреть ваши работы? — не унималась Наташа.
— Нет, — слишком резко ответила Анна и тут же смягчилась: — То есть, я не выставляю свои картины. Это... личное.
В классе воцарилась тишина. Дети смотрели на неё по-новому, с каким-то странным любопытством, словно она вдруг стала загадкой, которую хотелось разгадать.
— А почему? — это уже Дима Сорокин, который только что превращал яблоко в Сальвадора Дали. — Если вы хорошо рисуете, почему никто не видел?
Анна глубоко вдохнула. Детская прямота иногда была хуже испанской инквизиции.
— Давайте вернемся к заданию, — она указала на доску. — У вас осталось пятнадцать минут до конца урока.
В конце урока Дима Сорокин подошел к ней с виноватым видом:
— Анна Дмитриевна, простите за яблоко с усами. Я не хотел вас расстраивать.
Она посмотрела на мальчика — веснушчатого, с вихрами, торчащими во все стороны, и шнурками, которые вечно развязывались, сколько ни завязывай, — и внезапно почувствовала прилив нежности. Дети. Они такие непосредственные. Такие настоящие.
— Ничего, Дима, — она улыбнулась. — На самом деле это было даже забавно. Просто в следующий раз послушай задание внимательнее, хорошо?
Мальчик кивнул, но не ушел, переминаясь с ноги на ногу.
— Анна Дмитриевна, а можно еще вопрос?
— Конечно.
— А вы правда не хотите детей? — вопрос прозвучал как выстрел в упор. — Просто мама говорит, что все нормальные женщины хотят детей, а те, кто не хочет, просто боятся. Или что-то скрывают.
Анна на мгновение потеряла дар речи. Откуда такие разговоры у двенадцатилетнего мальчика?
— Дима, это немного сложнее, чем «хочу» или «не хочу», — наконец произнесла она, подбирая слова. — И это личный выбор каждой женщины, который нужно уважать, понимаешь?
Мальчик кивнул, хотя было видно, что он не совсем понял.
— Но вы же любите детей, да? Вы же учитель.
— Да, Дима, я очень люблю детей, — тихо ответила Анна, чувствуя, как в горле встает ком. — А теперь иди, звонок уже прозвенел.
Когда он наконец убежал, она обнаружила у себя на столе скомканный листок. Расправив его, Анна увидела карикатуру на саму себя, где была изображена с огромным животом и подписью «Когда учительница говорит, что чайлдфри, но на самом деле...». Рисунок явно был сделан кем-то из старшеклассников — слишком профессиональные линии, слишком едкая ирония. Видимо, разговор в учительской не остался между взрослыми.
Анна молча смяла листок и выбросила его в корзину, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Даже здесь, в школе, где она привыкла чувствовать себя защищенной, её догоняют призраки несбывшегося материнства.
К концу дня она чувствовала себя совершенно опустошенной, словно выжатый лимон. В женском туалете, наклонившись над раковиной, Анна долго рассматривала своё отражение в мутноватом зеркале. Усталый взгляд, тонкая морщинка между бровей, которой не было ещё год назад. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Многие считали её красивой — тонкие черты лица, большие голубые глаза, естественный румянец, — но сейчас она видела только истощение. Трудно оставаться цветущей, когда каждый месяц приносит новое разочарование.
Дверь туалета резко открылась, и вошла Боброва — активная, шумная, всегда улыбающаяся.
— А, Светлова! — воскликнула она. — Я тебя по всей школе ищу. Слушай, насчет ресторана... — она осеклась, увидев выражение лица Анны. — Ты чего такая? Случилось что?
— Нет, — Анна отвернулась, делая вид, что моет руки. — Просто устала. День тяжелый.
— А-а-а, — протянула Боброва, подходя к соседней раковине и начиная поправлять макияж. — Ну да, дети — это выматывает. Хотя что тебе жаловаться, у тебя же изо — самый легкий предмет. Не то что физика.
Анна сжала губы, чтобы не сказать что-нибудь резкое. Боброва была не злым человеком — просто невероятно бестактным. Она жила в каком-то своем мире, где её представления о правильном и неправильном были непоколебимы.
— Кстати, — продолжала Боброва, подводя глаза, — я хотела спросить: это правда, что ты отказалась помочь с выставкой? Елена Викторовна в бешенстве.
— Я отказалась подделывать детские работы, — тихо ответила Анна. — И предложила провести дополнительные занятия вместо этого.
— А, ну ты идеалистка! — Боброва хохотнула. — Кто там будет разбираться? Подумаешь, нарисовала бы пару картинок, и все довольны.
— Мне кажется, это неправильно, — Анна вытерла руки бумажным полотенцем.
— Ой, да ладно тебе, — Боброва закатила глаза. — Все так делают. Вон, математики всегда сами олимпиадные задачи решают, а потом выдают за работы учеников.
— Все — не значит правильно, — Анна направилась к двери.
— Слушай, что с тобой сегодня? — Боброва догнала её и схватила за руку. — Ты какая-то странная. Это из-за вопроса Татьяны? Про детей? Если да, то извини, но ты сама виновата. Могла бы и раньше сказать, что вы с Андреем не планируете.
Анна высвободила руку.
— Я пойду. Много работы.
— Стой, — Боброва преградила ей путь. — Слушай, если тебя это так задевает... Может, ты всё-таки хочешь ребенка? Просто боишься признаться? Это нормально, знаешь. Материнский инстинкт и всё такое.
Анна почувствовала, как к глазам подступают слезы. Еще немного, и она просто разрыдается прямо здесь, в школьном туалете, перед женщиной, которая понятия не имеет, через что ей приходится проходить.
— Отойди, пожалуйста, — попросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне правда нужно идти.
Боброва, наконец заметив её состояние, растерянно отступила.
— Извини, если что не так, — пробормотала она. — Я же не со зла...
Анна выскочила в коридор, едва сдерживая слезы. «Не со зла» — любимое оправдание людей, которые не думают о последствиях своих слов.
Выйдя из школы, Анна по привычке нашла в сумке тюбик помады и машинально подкрасила губы, глядя в карманное зеркальце. Маленький ритуал, помогающий перейти из «учительницы Светловой» в просто Анну. У входа в метро она остановилась и оглянулась на здание школы — старое, кирпичное, с облупившейся местами штукатуркой, но по-своему уютное. Такое знакомое и безопасное место, которое сегодня вдруг стало чужим и холодным.
Интересно, догадывается ли кто-нибудь там, что происходит в её жизни на самом деле?
Что после каждого неудачного теста на беременность она плачет в подушку, пока Андрей делает вид, что не слышит, чтобы не смущать её еще больше?
Что вторую зарплату они почти целиком откладывают на дорогостоящие анализы, витамины и попытки найти причину, почему у них не получается зачать ребенка?
Что каждый поход к очередному специалисту оборачивается новым разочарованием и новыми рекомендациями, ценник на которые только растёт?
Что проще сказать «я чайлдфри», чем объяснять снова и снова: «Мы стараемся. Не получается. Да, пробовали и это тоже. Нет, с мужем всё в порядке, проблема во мне»?
Никто в школе не знал, чего стоят ей эти усмешки и ироничные ответы. Эта защитная броня, за которой — только боль и разочарование. Никто не видел ночных кошмаров, в которых она качает на руках ребёнка, а потом просыпается в слезах, понимая, что это сон. Никто не замечал, как она отводит взгляд от колясок во дворе и как дрожат её руки, когда очередная коллега приносит на работу показать новорожденного.
Снежинки падали всё гуще, почти оседая на волосах и плечах. Мимо пробежала молодая женщина с коляской, торопясь укрыть ребенка от начинающегося снегопада. Анна проводила её взглядом, чувствуя знакомую тупую боль в груди. Когда-то она была уверена, что к тридцати трем у неё будет двое детей, дом с садом и полная чаша счастья. Вместо этого — крошечная квартира, секрет в мастерской и бесконечные попытки стать матерью.
Анна подняла воротник и нырнула в тепло подземки, прижимая к себе папку с детскими рисунками — яркими, неумелыми, но искренними. Впереди был вечер дома. Кисти, холст и тишина. Единственное, что не предавало её все эти годы. И муж, с которым ей предстоит сегодня ещё один непростой разговор о будущем.
В вагоне метро она достала телефон и открыла календарь. Через три дня нужно сделать тест. Очередной месяц надежд и ожиданий. Семь лет попыток, и она уже почти не верила в чудо, но всё равно каждый раз с замиранием сердца смотрела на полоску индикатора. Может быть, в этот раз?
#тайнаяболь #ложнаямаска #несбывшиесямечты #чайлдфри #бесплодие #школьныебудни #токсичныеколлеги #детскаяпрямота #материнство #защитныемеханизмы #самообман #надеждавопрекивсему #седьмойгодпопыток #школьнаядрама #двойнаяжизнь