Москва. Май 2006 года. Рахманиновский зал консерватории. 21:35
– Дмитрий Шостакович. Соната для виолончели и фортепиано. Первая часть. Исполняют: Мария Михайлова – виолончель и Ольга Володина – фортепиано. Класс преподавателя Людмилы Петровны Рощиной.
Ведущая зашла за кулисы и тяжело выдохнула:
– Ещё три номера. Самые стойкие остались!
Из зала, будто откуда-то издалека, послышались аплодисменты.
– Ну, давайте на сцену. – Ласково улыбнулась Людмила Петровна. А в её глазах я прочитала уверенность, что всё будет хорошо.
Страшный класс. Май 1996 года
– Так, кто следующий? – из двери выглянула заведующая фортепианным отделением и, спустив очки на нос, обвела выискивающим взглядом толпу детей. – Оля Володина, –сверившись со списком, она громко назвала моё имя. – Здесь? Заходи!
Я подошла к двойной двери так быстро, чтобы никто не услышал, как у меня внутри всё ухает. Будто против воли меня затянуло внутрь. Первая дверь плотно закрылась за мной, и я оказалась в междверном вакууме, миновала второй порог, вот должна захлопнуться и вторая дверь – но ручка меня никак не слушается. Прямо змеёй выскальзывает из моих мокрых рук.
– Проходи-проходи, – поторопил меня кто-то из учителей, сидевших около двери.
Яркое весеннее солнце брызнуло мне в лицо. Я даже зажмурилась. А когда открыла глаза, то вздрогнула: на репетиции класс казался большим, светлым и приветливым. В нем было четыре огромных окна во всю стену, несколько рядов стульев, и на возвышении стоял черный концертный рояль. А теперь класс так предательски сжался, что экзаменационная комиссия сидела почти у возвышения!
Я пошла к роялю. Я не знала его имени. Только знала, как он звучит: в нижнем регистре у него был какой-то вафельный звук, а наверху – резкий, кастрюльный. И еще мне всегда казалось, что вот он стоит здесь, открыв свою зубастую пасть, готовый зарычать. Даже белые клыки блестят. Конечно, они мокрые из-за другого ученика, который играл передо мной.
«Надо протереть клавиатуру платочком… Или это стыдно? Меня ждут ведь». – Я чуть не споткнулась о ступень. Ноги вдруг стали какими-то ватными и еле двигались. Наконец я дошла до банкетки.
– Проверь высоту! – донесся громкий шёпот моей учительницы.
Я села, потом привстала и покрутила скользкие круглые ручки. Так надо. Только я всё равно не поняла, поднялось сиденье или нет. Я села ещё раз. Теперь уже окончательно. Скомканным и бесформенным носовым платком я торопливо провела по клавиатуре и положила его с правого края: так его не было видно. Я опустила руки на колени, чтобы незаметно вытереть ладони о юбку платья, и поставила ногу на педаль. Первым был этюд. Черни.
Я взяла слишком быстрый темп. Я никогда так не играла. Пальцы меня несли куда-то, по заученной ими дорожке. А голова за ними не успевала. В ней тоже всё ухало и стучало. Совсем не в такт ритму этюда. И нога тряслась поперёк сильной доли. Хорошо, что этюд короткий. Скоро меня вынесло к концу, и голова немного включилась. Этюд сыграла, а впереди была еще инвенция, первая часть сонатины и пьеса Грига. Целый марафон.
«Главное: погромче выделить начало темы в инвенции», – твердила я и неожиданно для себя фортиссимо выпалила второй голос. Испугавшись, я тут же наощупь дотянулась левой ногой до «тихой» педали, и оставшаяся часть инвенции прозвучала почти шёпотом. Даже указание заведующей «Сними ногу!» не помогло: моя левая нога будто приклеилась к педали, а правая продолжала отбивать дробь.
В сонатине вылезла левая рука. И куда она так громко и неритмично?!
«Бум-тыг-дыг-тык, бум-тыг-ды-дыг…» – Ненавистные Альбертиевы басы опять спотыкались и ковырялись, а дрожащая рука окаменевала на этих разложенных аккордах в состоянии «руки-крюки». А вот пьеса, кажется, удалась. Наверное, запас паники на трех предыдущих произведениях уже иссяк. Надо, может, пьесу сначала играть, а потом уже этюд? Хотя, нет, пьесу жалко «без головы» играть. А этюд? Он ведь так…
Всё! Неужели закончила?
– Поклон, – откуда-то из тумана раздалось напоминание моей учительницы.
Я схватила свой платок, вышла из-за инструмента, выдавила из себя кривой кивок и, не глядя на комиссию, почти наощупь выскочила из класса. Щёки горели, руки были совершенно мокрыми, деревянные ноги покалывало.
– Следующий Арсений Визер! – громко объявила заведующая, и улыбающийся мальчик уверенной походкой вошёл в класс. Дверь закрылась.
«Он всегда хорошо играет. Никогда не останавливается. Не начинает по нескольку раз. Я тоже не останавливаюсь. Учительница говорит, что всегда надо продолжать. Что бы ни случилось. И он никогда ничего не боится. И отметки всегда хорошие получает. У меня тоже хорошие, но…»
– Ну, Оля, всё неплохо. Поставили четыре. В этюде растерялась. А инвенцию зачем на левой педали сыграла?
– Рояль очень громкий был, – тихо ответила я в своё оправдание.
– Это ведь концертный рояль, а не пианино в кабинете! – удивилась учительница. Каждый год ведь экзамены на нём играешь! Ладно, приходи ещё раз перед каникулами в четверг: выберем программу на следующий год.
Это значит, что нужно принести полную сумку нот, а потом сидеть и ждать, пока учительница что-то подберет. Вещей десять сразу, но к концу года останется только четыре. Я быстро учу наизусть, но никогда не могу угадать, что она спросит в следующий раз. И учительница выбирает как раз то, что я не успела повторить… А потом она позовёт кого-то послушать, а потом мы пойдем на репетицию, и снова будет экзамен в этом классе. В этом страшном классе. Неужели ничего нельзя изменить?
Москва. Май 2006 года. Рахманиновский зал консерватории. 21:36
Мы пошли на сцену. Впереди Маша с виолончелью, за ней я с нотами, и ещё какая-то девушка – переворачивать страницы. Она уже выступила сегодня.
Яркий свет прожекторов поднимал сцену над публикой. Горячий воздух потоками лился со сцены и кружил по залу. Рахманиновский зал был переполнен: даже на подоконниках примостились студенты. Концерты кафедры общего фортепиано всегда собирают много слушателей: родителей, бабушек, дедушек, друзей, однокурсников. Где-то там, внизу, сидят и мои родители…
А передо мной красивый черный Стейнвей. На нём нужно пробивать верха и глубоко играть в нижнем регистре, а середина звучит ровно – так говорит моя Людмила Петровна. Так и вышло на репетиции, правда, не здесь, а в каком-то другом классе со Стейнвеем. Кабинетным. И здесь тоже был Стейнвей. Только концертный. Ничего, что я его ещё не пробовала. Начну, как с семнадцатого раза.
Я раскрыла ноты.
В зеркальной крышке было видно, как Маша села, зафиксировала шпиль виолончели и обернулась.
– Ля, – рояль мягко отозвался под моей рукой.
Вечерняя беседа. Ноябрь 1997 года
– Почему ты не делаешь, как я тебя говорю?
– У меня не получается…
– А почему, ну, скажи, почему у тебя не получается? Нужно просто повторить и всё!
– Я не могу…
– Что тут можно не мочь?
Я. Не. Могу.
Этот разговор застрял у меня в голове. Начинался сначала или где-то с середины, но заканчивался всегда одинаково: я не могу. Сумка с нотами оттягивала плечо, на улице совсем стемнело, а мысленно я оставалась ещё в классе. Вот она я: сижу за пианино, как мешок, опустив голову, зачем-то давлю на правую педаль, руки сжимаю в кулаки. И у меня ничего не получается. Наизусть выучила, ритм тоже верный, только чего-то не хватает. Чего не хватает-то? Мама с папой говорят, что я хорошо играю, друзьям родителей тоже нравится. И бабушке. Бабушка меня вообще всегда хвалит: даже совсем детскую картину мою с медвежатами повесила на стену рядом с фотографией дедушки… А я думаю о том вафельно-кастрюльном рояле, на котором нужно будет играть экзаменационную программу, о том, что ничего не получается, и ветер сквозит внутри. Как будто там ничего нет. Может, и правда, ничего?
О чём спросила меня мама, когда я вернулась домой из музыкальной школы? Наверное, «как прошло занятие». И я что-то ответила. Говорить только не хотелось. А что говорить? Что я ничего не могу? Я сказала, что мне надо повторить один пассаж. Тихо. На левой педали. И мама меня больше ни о чём не спрашивала.
В комнате было темно. Рваный свет заглядывал с улицы сквозь тюль. На полу растянулись фонарные дорожки, а у стены чернело пианино «Заря». На нем стопками громоздились ноты, книги, тетради. Я подошла ближе. На закрытой крышке образовался серый налёт, кое-где затоптанный съехавшими книгами.
«Пыль», – безразлично подумала я, и вдруг у меня в глазах защипало. Я опустилась на колени рядом с пианино и крепко обхватила его руками. Так крепко, как только могла. И рядом с полированными педалями заблестели две крохотные лужицы. Инструменту не нужны были мои слова: он понимал меня так, без слов. Обижался он на меня за то, что я его запылила? Завалила?
Я сидела под выступом клавиатуры, как под навесом, и прижимала ладони к лакированному корпусу пианино. Неужели оно застыло, покрылось ледяной коркой, блестевшей под пылью? И вдруг инструмент начал согреваться под моими ладонями.
«Ожил!» – мелькнуло у меня в голове.
Я пододвинула стул, смахнула рукавом пыль с крышки, закрыла глаза и начала играть прямо на деревяшке. Наверное, пальцы немного постукивали, но вместо стука я слышала только родной и тёплый звук своей «Зари». Он обволакивал меня, был везде: в, пальцах ушах – внутри. Да! Он был внутри! Там не было пусто! И вся комната заполнилась звуком: стены раздвинулись, мебель как будто растворилась. Это была бесконечная вселенная звука. Я даже боялась открыть глаза, чтобы не потерять его.
Фантазию Моцарта я доиграла на крышке, но музыка осталась со мной, в этой комнате. И когда я открыла глаза: мой инструмент стоял передо мной. Живой. Настоящий. Мой друг.
Москва. Май 2006 года. Рахманиновский зал консерватории. 21:37
– Ля, – запела Машина виолончель. Потом: – Ре, Соль, До, – забормотало в самом низу.
Маша обернулась ко мне и кивнула. Музыка сонаты Шостаковича уже звучала внутри, нужно было только, чтобы все услышали её. Я положила руки на клавиатуру, и рояль откликнулся. Он передавал в звуках ещё неслышную, но существующую музыку.
В зале. Май 1998 года.
– Три недели до экзамена, а у нас опять двадцать пять! – Было заметно, что моя учительница начинает кипятиться. Она просверливала меня колючим взглядом, скрестив руки, будто совсем не хотела иметь со мной никакого дела. – Ты только что в классе нормально играла! А здесь? Ты играешь просто ноты! Всё начинать учить заново? Характер, оттенки?
Было душно. Страшный класс сжался до размеров жестяной банки. Слова учительницы ударялись в стенки и, отражаясь многократным эхо, гудели во мне. Я сидела перед роялем и молчала. И он тоже молчал. Ему было всё равно: он смотрел на меня в упор. Как каменная глыба. И мне стало тоже всё равно.
– Оля, ты слышишь меня?
– У меня не получается здесь, – вдруг я услышала свой собственный голос. Тихий, сжатый.
– Мне комиссию в наш класс пригласить на экзамен?
Мои щёки стали пунцовыми: играть выпускной экзамен в классе?
– Что ты молчишь? – не дождавшись моего ответа, учительница села на стул в середине первого ряда. –Так, прогоняем программу, как на экзамене: от начала и до конца, – а потом будем думать.
Я вздохнула и повернулась к инструменту. Вот он стоит передо мной. Холодный и чужой. И у меня снова внутри стало пусто. Я закрыла глаза и попыталась представить свою комнату, «Зарю»… но ничего не почувствовала, а рояль ответил на моё боязливое прикосновение жёстким стуком.
Я как-то доиграла программу до конца и повернулась к учительнице. У неё на лице читалось недовольство.
– Так не пойдёт. Надо что-то делать, – решила она. – Я сейчас проверю, занят ли зал. Попробуем там порепетировать.
– В зале? А там можно? – Я ощутила свой голос.
– Половина выпускников будет играть здесь, в 310-м классе, а половина в зале.
В том большом красивом новом светлом зале на пятом этаже? С огромной сценой, мягкими зелеными стульями и прозрачными занавесками?
Я посмотрела на рояль. В вечернем солнце он сверкнул своими белыми зубами. Он смеялся? Он думал, что у меня всё равно ничего не выйдет? Я закрыла крышку клавиатуры, учительница убрала подпорку, опустила большую крышку, и рояль замер. «У меня всё получится, слышишь?!» – закричала я ему. Про себя. А он молчал. Он меня не слышал или не хотел слышать. Я вышла из этого класса и вздохнула: «Неужели я буду играть в зале? Я играла ещё в старом зале, до ремонта, три года назад. Как это было здорово!» Внутри всё как-то запрыгало, и стало гораздо легче дышать.
Зал оказался свободен. Я положила сумку на одно из кресел и забежала на сцену. Банкетка легко поднялась. Я пододвинулась ближе к инструменту и открыла клавиатуру. Учительница закрепила крышку на подпорке и пошла вниз. А этот рояль расправил своё крыло…
Я не прочитала его имя. Но с первых нот мне показалось, что он говорит голосом моей «Зари». И он слышит меня!
– Ну вот, совсем другое дело. – Я вздрогнула от неожиданности. – Решено: экзамен будешь играть в зале.
Москва. Май 2006 года. Рахманиновский зал консерватории. 21:43
С Машей нам не удалось много порепетировать перед концертом. И в зале мы вместе не играли. Когда я занималась дома, то сама пела партию виолончели. Или слушала про себя. А теперь она звучала вживую, и я чувствовала её. Будто звуки проходят сквозь меня. Как дома. Звуки моего нового пианино «Petrof» – мягкие и тёплые. Бабушка подарила мне его на поступление в консерваторию. И он научил меня разговаривать и петь на нём почти так же, как умеет Машина виолончель. Ещё она может отчаянно голосить, срываясь на двойные ноты, хрипеть, сухо щёлкать пиццикато. Так рояль, конечно, не умеет, но…
«Вот сейчас смена размера. Считай, Оля! Раз, два, три, четыре, пять, раз, два, три, четыре… Не разошлись…»
Экзамен. Май 1998 года.
Я стояла в фойе перед входом в зал и комкала мокрый платок. Скоро меня вызовут, и… Конечно, мне хотелось получить хорошую отметку, окончить музыкальную школу «на отлично». Но это было не очень важно. Получится или не получится? Опять буду трястись и солью́ этюд? Нажимать мимо педали? Или играть музыку? Ну… утереть нос тому безымянному роялю из страшного класса мне тоже хотелось. Доказать, что на меня не действует его каменный взгляд, что я не пустышка, что…
– Оля Володина!
«Дружок, ты ведь со мной?» – я мысленно коснулась своего пианино и почувствовала, как внутри всё собралось, даже спина выпрямилась. Я уверенно зашла в зал, поднялась на сцену, проверила высоту банкетки и на секунду закрыла глаза: «Вот я сижу, а передо мной – рояль. Красивый и внимательный. Я это знаю. Я буду сейчас играть, а он мне поможет. Он ведь друг. Наверное, тот – безымянный – тоже друг, только у нас не получилось ансамбля, музыки. А теперь получится!»
Я прослушала в голове первый такт и начала играть. Где-то я точно намазала, где-то соскользнули пальцы, левая рука тоже где-то зажалась. Но теперь я играла музыку. Теперь я знала уже наверняка: без музыки я не могу. Никак. А за экзамен меня похвалили, и я получила пятёрку.
Москва. Май 2006 года. Рахманиновский зал консерватории. 21:47
Эта часть виолончельной сонаты заканчивается страшно: музыка тает. Виолончель с сурдиной через силу шепчет мелодию. Её совсем не узнать, она, будто раненая, тяжко вздыхает и замирает почти на самой низкой ноте. Пианиссимо. И шаги фортепиано уходят в никуда. Музыка перестает быть слышной.
Аплодисменты раздались не сразу: ещё несколько мгновений зал ловил угасающие звуки.
– Браво! – крикнул кто-то.
Мы поклонились и ушли со сцены: сначала Маша, потом я, а потом и девушка, которая переворачивала мне страницы. За кулисами нас ждала Людмила Петровна, и её лицо светилось:
– Поздравляю Вас, Олечка! Спасибо Вам, Маша! Такую махину осилили, да так поздно!
Она долго и терпеливо ждала, когда во мне что-то проснётся. Наверное, мне нужно было наполниться музыкой, чтобы передавать её через инструмент. Чтобы была только музыка. И он – мой инструмент, мой друг.