Старуха уходила тяжело. Охала, стонала, хватала скрюченными пальцами воздух, словно пытаясь поймать кого-то, смотрела невидящими глазами куда-то вверх, в потолок, а может быть, и не в потолок вовсе, а сквозь него, дальше, выше, в бескрайнее небо, раскинувшееся над старой ее избушкой. Знала, что нет ей пути туда, что не примут ее за грехи... Ей теперь одна дорога, не сама выбрала, по роду перешло. Хотя... Сама, сама. Черные дела творила, пакостные, никто не принуждал.
– Агата! Агата!
– Да кого она все зовёт-то, тетя Дуся? - женщина лет сорока подошла к постели умирающей, смочила ее губы водой, поправила подушку, – Сколько лет живу здесь, а никакой Агаты не знаю. Думала, родственница, может, да в сельсовете говорят, что нет у нее никого, сын п о м е р давно, а м у ж так и ещё раньше. Одинокая.
– Так-то оно так, Олюшка, да не совсем. Одинокой-то она не всегда была, - сидевшая в углу на колченогом табурете пожилая женщина задумчиво пожевала губами, поправила сползший на лоб платок, - Внучку она зовёт свою, Агатку.
– Внучку? - удивилась Ольга, - Да откуда? Сын же ее не был женат, молодым ушел, ещё и тридцати не исполнилось? Или...
– Ты к нам в село когда приехала, напомни-ка мне?
– Так уж почти двадцать лет живу здесь, - отозвалась Ольга, - Как приехала, так в соцработники и пошла, полжизни, считайте, стариков одиноких досматриваю. А что?
– Да ничего, не застала ты ее.
– Кого?
– Машу. Невестку Тонину. Да сейчас, сейчас, расскажу, нам с тобой все равно спешить некуда, а за беседой и время быстрее тянется. Я ведь в этом селе родилась, выросла и всю жизнь прожила, на одном месте, как и Антонина. Соседки мы, ну ты знаешь. Тоня постарше меня на три года всего, ты не гляди, что выглядит, как бабка столетняя, ей и восьмидесяти не исполнилось ещё. Так вот, значит, слушай. Росли мы вместе, дружили. Ну как - дружили? Бегали, играли, на речку купаться ходили, в лес по грибы да по ягоды. Яблоки и малину воровали в соседских садах, как без этого? Детьми были, простительно. Тоню только мать воспитывала, без мужа ее родила, от какого-то заезжего, я подробностей не знаю. Она странная всегда была, тетка Агата, нелюдимая, жила затворницей. Травки всякие собирала, корешки, козу держала. Взрослые с ней не особо-то общались, побаивались даже как будто, но относились с уважением, никто слова дурного не смел сказать. За спиной трепали языками, конечно, но чтоб в лицо - ни-ни.
Я тогда не понимала, почему все сторонятся тётку Агату, мне она очень нравилась, уж больно красивая была. А ещё хотелось узнать, что там, в ее домике, интересного есть. Ребята разное болтали, мол, что ведьма она, и что у нее там лягушки сушеные в банках, черви, земля мо гиль ная да ещё всякая пакость. И что есть у нее метла, что по ночам она через трубу вылетает и носится по небу... Сказки, конечно, но как же мне любопытно было!
Но пойти хоть одним глазом взглянуть на дом колдуньи я не решалась - мать с отцом строго-настрого запретили даже думать о таком. И с Тоней тоже запретили водиться, мол, нечего с ведьминой дочкой дружбу иметь, не к добру это. Не только мои родители такого мнения были, другие своим детям тоже не разрешали с Антониной играть. Вот и ходила бедная девочка, как неприкаянная, тянулась к нам, в игры просилась, гостинцы нам приносила из дома - да только нас так родители наши напугали, что мы шарахались от нее, как черт от ладана.
А однажды глядим, идёт Тоня не одна, а за руку с матерью. Агата вообще редко на людях появлялась, а тут вышла, среди бела дня, идёт прямо посередине дороги, гордая, властная. И прямиком к нам. Мы от старахв застыли, стоим, не шелохнемся. Тут люди увидели, начали выходить, испугались, как бы не вышло чего. И мать моя тоже вышла, да не просто вышла, с вилами.
Встала впереди нас, грозно так говорит:
– Иди, куда шла, Агата, не подходи к детям!
Баба Дуся прервала свой рассказ, взяла со стола чашку с уже успевшим остыть чаем, сделала несколько глотков.
– А она? Она что же? - нетерпеливо спросила Ольга, которой было очень любопытно узнать историю жизни своей подопечной.
– Она-то? Усмехнулась только! Глянула на мать мою, так та сразу вилы из рук и выронила. А Агата посмотрела на всех, кто собрался и спокойно так сказала:
– Вы почто дочку мою играть не берете? Или она сделала вам что дурное? Обидела вас?
Мы молчим, глаза поднять боимся. А что мы скажем? Взрослые, и те оробели перед ней.
– С этого дня Тоня моя с вами играть будет, - помолчав немного, продолжила Агата, - А кому это не по нраву придется - пеняйте на себя.
И все. Развернулись они и ушли. А на другой день Тоня, как ни в чем не бывало, подошла к нам. Нам, конечно, боязно было, с ней дружить, но прогнать ее мы не осмелились. А вскоре получше ее узнали, она хорошая была, веселая, озорная, добрая, сдружились мы, и думать забыли о том, чья она дочь. Один только Костя Салмин сторонился ее, мать его науськала, даже домой он уходил, когда видел, что Тоня вышла. А через неделю у Салминых вся скотина разом полегла, и корова, и телка, и двенадцать овец, и куры все, и гуси... Вот тут-то и Костя сторониться перестал Тоню, видать поняли родители его, что лучше не связываться с ее матерью, а не то ещё чего похуже случится.
Так мы и жили. Росли, взрослели. Став постарше, узнала я, что не сказки это все были про тётку Агату, не выдумки. Она, и впрямь много чего умела, людей лечила, кому грыжу вправляла, зубы заговаривала, раны да нарывы, даже кости могла вставить на место, ежели кто поломал. А ещё гадала она, говорят, только я сама не видела, не знаю. Вот Тоня гадать умела, это да. Мать учила ее многому, мы частенько просили что-нибудь показать этакое, волшебное, да она только отмахивалась. А однажды, когда уж очень мы напирать стали, аж разозлилась. Что это, говорит, по-вашему, игрушки? Не знаете, о чем просите, так и не лезьте, куда не следует!
А потом... Однажды заболела Агата, резко так, вчера ещё полностью здорова была, а сегодня слегла. Тоне едва двадцать три тогда исполнилось. Уж как она ухаживала за матерью, как старалась ее на ноги поднять, да только без толку все, и недели не прошло, как преставилась Агата, осталась Антонина сиротой.
А наши, деревенские, как не стало ведьмы, словно с цепи сорвались. Стали шпынять бедную девчонку, гнать отовсюду, ведьминым отродьем звали. Никто доброго слова не сказал ей. И родители мои снова запретили мне с ней видеться, да только я-то уж взрослая была, меня разве удержишь?
Дождусь, бывало, как мои все уснут, тихонько прошмыгну в сени, оттуда огородами к ней.
Тогда-то я впервые у нее дома и побывала. Удивилась ещё: и чего болтали? Изба как изба, ничего особенного.
Тоня в селе ненадолго после смерти матери задержалась. Едва сорок дней прошло, как в город собралась. Уж кто ее там ждал, мне неведомо было, да все лучше, чем так жить, изгоем. Вечером перед ее отъездом пришла я к ней попрощаться. А она сидит за столом, задумчивая такая.
– Одна ты, Дуняша, ко мне по-людски всегда относилась, любила меня.
– Да ты что, Тонь, мы же подруги.
– Подруги! - горько усмехнулась девушка, - Остальные, вроде, тоже друзьями себя называли, в грудь били, да вот только где они все? Одна ты у меня осталась, не предала, не отвернулась. Я за это хочу тебе добром отплатить.
Взяла она тогда руку мою, глаза закрыла. Я сижу, ни жива, ни мертва, слово вымолвить боюсь. А она и говорит:
– Не ходи за Мишку замуж, плохой он человек. Пить будет, тебя будет лупцевать.
Я так и ахнула: всего пару дней до того Мишка, и впрямь, замуж меня позвал. Любила я его, гада, ой, как любила.
– Если не послушаешь, не будет счастья. Родишь сына, да только потеряешь потом. Мучиться всю жизнь будешь. А счастье обретёшь только если избавишься от него, от Мишки. Выгонишь. Но лучше вообще забудь его, не соглашайся.
Посидели мы ещё, я потом ушла, но до самого утра глаз не сомкнула - все над ее словами думала.
А наутро уехала Тоня. Пропала на несколько лет.
А я не послушала ее тогда, пошла за Мишку замуж. И ведь всё так и случилось как она мне тогда сказала. Со дня свадьбы он ушел на неделю в запой, а как я пыталась выпивку отнять, так и получила впервые. Кулаки-то огромные были у него, у мужа моего. С тех пор он и осмелел, как выпьет, так руки распускал, а выпивал частенько. Но у меня к тому времени уже Ванечка родился, вот и жила с Иродом проклятым, стыдно было к родителям возвращаться с дитем.
Уж как я берегла его, сыночка моего! Помнила ведь слова Антонины. Вот только как ни старалась, не смогла сберечь. Он шустрый был у меня, Ванюшка, все ему было интересно, глаз да глаз за ним. Вот однажды я отвлеклась во дворе, со скотиной валандалась, а он, сынок мой, вышел за калитку. Ему тогда было пять лет всего. А через дорогу у нас колодец, сейчас заколоченный давно, а тогда действующий был, мы оттуда воду брали. Вот Ваня мой подошёл, решил заглянуть. Я спохватилась, бросилась искать, а когда увидела его, то он уж перевесился через край-то. Не успела я. Не спасли...
Баба Дуся замолчала, отвернулась. Было видно, что ей очень больно вспоминать о той страшной трагедии. Ольга сидела тихо, не торопила ее, дала время успокоиться, собраться с мыслями.
– А после п о х о р о н уже, аккурат на сорочины, явилась к нам в село Антонина. Насовсем приехала, да не одна, а с мальчонкой, примерно такого же возраста, что и мой Ваня был. Как, откуда - никто не видел, никто не знал. Да только гляжу я вечером - в окнах у ней свет горит. Зашла. А она смотрит на меня печально так, мальчонку своего на коленях держит, по волосикам светлым гладит.
– Ведь предупреждала я тебя, Дуняша. Почему ты меня не послушала?
Я как услыхала это, так и повалилась на пол, реву, мочи нет. А она меня подняла, отваром напоила каким-то. Голова чугунная стала сразу, и я уснула. Проснулась глубокой ночью. Вскочила и не пойму - где я? Смотрю, на кровати в углу спит мальчонка, а рядом Антонина сидит, в руках верёвочку перебирает да узелки на ней вяжет. На каждый узелок что-то шепчет, потом плюнет и следующий принимается вязать.
– Проснулась? Вот и ладно. На-ка вот, выпей! - и кружку с чем-то мутным мне сует.
– Что это? - спрашиваю.
– Выпей, легче станет.
Я кружку взяла, пью жижу эту, она на вкус сладковатая оказалась, и совсем не противно. А Тоня смотрит на меня глазищами своими и говорит:
– Раз не послушала, так хоть теперь послушай. Беги от своего Мишки, иначе не видать тебе счастья вовек. А коли уйдешь, то судьбу свою скоро встретишь. Вот только детишек больше не будет у тебя.
– Да как же я уйду? - снова заплакала я, - Он же меня со свету сживет!
– Не сживет! - усмехнулась Антонина, - Ты, главное решись, а уж дальше не твоя забота.
И я послушала ее, в тот же день вещи собрала, пока Мишки дома не было, и к родителям сбежала. Он вечером пришел, пьяный. Стекла стал бить, орал. А тут Антонина подошла к нему со пины. Он кинулся на нее было, да только она руку на плечо ему положила, в глаза взглянула и сказала что-то. Что, я не расслышала, услышала только конец.
– А теперь пошел вон отсюда.
И он побежал от нее! Побежал, как пёс трусливый, поджав хвост! И с того дня больше даже близко не подходил ко мне. А через полгода я Илюшу встретила своего, вот и до сих пор мы с ним душа в душу живём. Счастье свое нашла, как она и обещала.
– А Агата? Внучка? Откуда взялась? - вернула старушку Ольга к самому интересующему ее вопросу.
– Ой, чего это я! - охнула баба Дуся, - Все про себя да про себя! Растила Тоня сына одна, рассказывала, что в городе замуж вышла, но муж, мол, погиб, а свекровь ее с ребенком из дома выставила, вот они к нам и вернулись. Уж как она его любила, души в нем не чаяла. Все Алеше своему старалась дать, самое лучшее. Да и как его было не любить? Хороший был мальчонка, смышлёный, тихий, а красивый какой!
Жили они особняком, как и прежде Тоня с матерью своей жила. С местными, кроме меня, ни с кем особо она не общалась, да и со мной тоже стала держаться отстраненно, будто бы и не дружили мы. Вскоре все уже знали, что продолжила Тоня материно дело. Вот только вернулась она из города озлобленная на весь мир. Не такой была, как Агата. Жестокой стала, беспринципной, никого не жалела, могла такое с человеком сотворить, что он разум терял или паралич наслать могла, вот как! Боялись ее все, старались лишний раз не связываться, а только, когда нужна была помощь, к ней шли. А куда деваться?
Время шло, Алеша, сынок , вырос, школу закончил, техникум, потом в армию ушел. А вернулся не один - привез с собой Машу, невесту свою.
Уж чем она Антонине не угодила, мне то неведомо. Хорошая девчонка была, добрая, улыбчивая, покладистая, Алексея любила до безумия, в рот ему смотрела, каждое словечко ловила. Но вот не пришлась свекрови по душе и все тут.
Она уже в положении была, Маша-то, когда они в село вернулись. Хотели расписаться, да мать не дала. Как уж убедила сына повременить, Бог ее знает, да только девочка родилась у них вне брака.
Пока Маша ее носила, чего только Антонина не вытворяла. И в еду ей что-то подсыпала, и в спину плевала, и в подушку перья да гадость всякую зашивала... Хотела, видно, чтоб скинула девка дитё, да только не вышло ничего. Внучка ее крепко за жизнь держалась. Один раз, уже большой срок был, открылось у Маши кровотечение, да такое, что думали, не довезут до больницы, изойдет девка к р о в ь ю. Про ребенка и не помышляли даже, ее бы спасли, и то ладно. Однако ж выжила малышка, ничего с ней не сталось.
Вот с тех пор Антонина притихла, угомонилась, и до родов доходила Маша спокойно.
Рожать дома пришлось: в ту зиму снега намело чуть не по самую крышу, не выехать было от нас, и к нам не проехать. Но ничего, справились. Я тоже помогала, приняли мы с Тоней девочку, хорошо все прошло. Маша на руки взяла ее и говорит:
– Доченька моя! Агата!
Тоня это как услыхала, аж в лице поменялась.
– Это почему Агата?
– Сон я видела. Голос мне говорил, если дочка родится, назови Агатой, - улыбнулась Маша, - Знак это был, вот и решила так.
Тоня тогда больше ничего не сказала, только смотрела на невестку свою как-то подозрительно. А потом, и недели не прошло, вновь начала над девкой измываться всячески. Маша долго терпела, так Антонина и сына умудрилась против нее настроить, и против дочки маленькой. Рассорила их, развела, так и не поженились. Уехала Маша с ребенком, девочке и года ещё не было. Куда они подались, я не знаю, да только после этого Алексей пить стал по-черному. Тоня пыталась его лечить, много чего перепробовала, но... Через пару лет сгорел парень, не уберегла. Сама виновата.
А Маша с дочерью с тех пор больше здесь ни разу не появились, девочке-то уже, я так думаю, за тридцать сейчас...
– Агата! - прервал ее плавный рассказ слабый старческий голос, - Девонька моя, где ты? Торопись, милая, не успеешь, уйду я... Не дождусь!
– О как! Вспомнила про внучку. Как они уехали, да п о м е р Алексей, она ведь и имя ее произносить при ней запретила, а тут вдруг понадобилась ей Агата!
– Баба Дуся, видно, действительно, очень нужна она ей. Может, можно как-то найти ее? А?
– Да где ж ее искать? Куда они уехали - никто не знает, я вот даже фамилии Машиной не вспомню сейчас.
– Ну, имя редкое, возраст примерный мы знаем, попробовать можно, - неуверенно пробормотала Ольга, вновь подходя к Антонине, - Смотрите, как она мается. Может быть, прощения хочет попросить, простится, все же родная кровь!
– Ну попробуй, если хочешь, я тебе тут ничем не помогу, - баба Дуся, кряхтя, поднялась, - Пойду я, дочка, дел ещё невпроворот. Если что, кричи.
– Хорошо, - Ольга проводила соседку, а сама присела на стул рядом с постелью Антонины.
– Где же мне тебя искать, Агата? –задумчиво пробормотала она.
– Иди, иди! - старуха вдруг резко села на постели и замахала руками, – Времени мало осталось! Агата!
– Баба Тоня, ложитесь, все хорошо! - Ольга уложила свою подопечную обратно на подушку, - Придет ваша Агата, непременно придет!
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях!
Копирование и любое использование материалов , опубликованных на канале, без согласования с автором строго запрещено. Все статьи защищены авторским правом