По слухам, дело было в Пермской губернии, весной 1911 года. В марте 1911 года жители Мальцевой Поляны заметили вспышку в небе. Через два дня в лесу нашли ребёнка в странной одежде. Он не говорил по-русски, не моргал, и каждую ночь рисовал один и тот же символ. Сейчас об этом почти не вспоминают — но знак остался на старом заборе.
Говорили потом — будто и не был он человеком. А поначалу всё шло как всегда: мартовские воды, у печей трещит, собаки бегают, петухи рано. В селе Мальцева Поляна тогда народу жило человек восемьдесят. Местность глухая, от тракта далеко, вокруг — леса, болота, холодная речка с омутами. Снег у нас в том году начал оседать быстро, но таяния толком не было: дни ясные, ночи леденящие, а в один вечер — над самым лесом вспышка.
Как лампа дуговая — но мощнее. Зеленовато-белый свет, ослепил скотину. Козы упали, одна курица умерла от испуга. Люди повыходили из изб, смотрели на небо. Молча. Сверху тихо, ни грохота, ни гула. Только после, далеко — будто сухой щелчок, как если большой булыжник в мерзлую землю скинуть. Всё.
Через пару дней Гришка Климов, мальчишка двенадцати лет, пошёл пасти коз. Возле ельника за болотцем он и увидел. Потом сказал: "Не знал сначала, что это, думал — не то пугало, не то тряпье белое. Потом увидел — шевелится". Испугался, домой побежал. Позвали людей.
На опушке — в ямине, среди саженых сосен — лежал мальчик. Без шапки, без обуви, в каком-то белом одеянии. Прилег, будто уснул. На вид лет девять или десять. Худой. Волос не было. Кожа — как льняная ткань, будто в сыром молоке вываренная. Ни родинок, ни царапин. Только на затылке следы тёмные, как если шлем снимать тугой.
Одежда была цельная, без швов. Не ткань, не кожа. Ни пуговиц, ни застёжек. Подошли, позвали — не отвечает. Глаза открыты. Смотрит куда-то вверх. И не моргает. Живой. Но как в отключке.
Обнесли его платками, приволокли сани. Отвезли в деревню. Думали — блаженный или из лечебницы сбежал. Хотя ни один врач до нас не доберётся — ближайшая земская больница за сорок вёрст.
Решили приютить. Батюшка благословил. Отдали вдовцу Лариону. Тот тихий, рыбак. Жена у него умерла в эпидемию холеры, детей не было. Печь топит, с похмелья не буянит.
Первую неделю мальчик не ел. Хлеб давали — нюхает, трогает. Не кусает. Молоко понюхал — поморщился. Только воду просил — жестами. Пальцем — себе на губы, потом — на висок. Умывался ей. Иногда воду пил, но совсем чуть.
Ночами не спал. Сидел у печки. Пел что-то под нос. Тихо. Без слов. Как комар жужжит, но с мелодией. Соседка Авдотья однажды проснулась от этого — говорит, будто свистки на станции — длинные, печальные.
На третий день заговорил. Только не по-нашему. Не похоже ни на одну деревенскую речь. Были у нас ссыльные из разных мест — ни финны, ни марийцы так не говорят. Он произносил короткие фразы — твёрдо, уверенно, но без выражения, как по инструкции. Часто повторял одни и те же три-четыре сочетания. Кто-то пытался записать — буквы не складывались. Один раз показали это казакам — те усмехнулись: «Шифр ихний? Да кто его с луны-то сбросил?»
Через месяц привыкли. Назвали Ерошкой, по отчеству Лариона. Паспортов тогда у крестьян не спрашивали. Он помогал носить дрова, но только днём. На улицу ночью не выходил. Никогда.
Стал рисовать. Везде — кружки с чертой и стрелкой. Иногда несколько, рядом. Иногда — один, но с множеством линий. Мог выцарапать гвоздём на заборе. Мог углём на стене. Мог палкой по снегу. Убираешь — через день новый.
Один раз крестьяне заметили: он не мерзнет. Ходил в своей одежде в -20. Пальцы — белые, но живые. Не трескались. Не жаловался.
Весной споткнулся на льду, упал — сильно. Локоть был ободран до кости. Только крови не было. Рана потемнела, как сажа, через день затянулась тонкой плёнкой, и кожа снова стала гладкой.
Старики начали шептаться. Говорили — может, инвалид какой, может, из паноптикума. Один сказал: "А я таких видел, в Самарской губернии. С ярмарки сбежал". Но никто не поверил.
Один странный случай произошёл летом. Сельчанин по фамилии Осипов жаловался: его часы идут назад. Старые, с заводом, немецкие. Показывает — действительно, стрелка ползёт влево. Механик с Тихвинки глянул — всё внутри целое. Завёл — снова назад.
Потом оказалось, что часы ломаются у тех, кто долго был рядом с Ерошкой. Причём ломаются странно: не заводятся, механизм в норме. Как будто время в них застревает.
Сомнения появились у сельской учительницы. Она попыталась с ним говорить — тот отвечал коротко, снова на непонятном. Тогда она достала глобус. Показывает страны — мальчик смотрит, не реагирует. Потом она переворачивает глобус — смотрит с изнанки — и вдруг он показывает на место, где нет суши. Смотрит — в точку Южного океана.
Так прошло три года. Он стал выше ростом, черты лица изменились. Глаза — почти чёрные, круглые, без белка. Иногда ночью — светятся. Не сильно. Бледно-зелёным.
Ел он уже кашу, но не мясо. Никогда. Даже если подмешать — почувствует, откажется.
Самый странный случай — когда к нему подошёл мальчишка и хотел отобрать у него палку. Ерошка не ударил. Только посмотрел в глаза. Мальчишка упал. Без сознания. Потом целый день лежал. Без температуры. Просто без сил.
В последний год он стал часто смотреть в небо. Особенно на восток. Каждое утро — выходил, садился на лавку, смотрел. Иногда поднимал руку. Не к солнцу — куда-то рядом. Потом снова молча заходил.
И в один день — снова вспышка. Как тогда. Над лесом. Бело-зелёный свет. Люди опять вышли — испуганно. А он уже стоял на опушке. Не убегал. Ждал.
В небе — тёмное пятно. Без шума. Спустилось, зависло. Никто не подходил. Все стояли. Он оглянулся. Поклонился. Молча. И пошёл — прямо в ту сторону.
Прошёл сто шагов. Свет усилился. И — исчез. Без звука. Только трава примялась.
С тех пор его не видели.
Через год в деревне было наводнение. Место, где он исчез, залило. Потом там выросла странная трава — сизая, с серым налётом. Животные её не ели. Не гнила. Не горела. Просто стояла, даже зимой. Через десять лет исчезла.
Забор Лариона сохранился. На нём — до сих пор виден один выжженный кружок со стрелкой. Когда сверяли — показывал время на 17 минут вперёд.
Поговаривают, что потом, в 30-е, в тех местах появлялись геодезисты. Кто-то сказал, что искали аномальные магнитные точки. Кто-то — что проверяли влияние грунта на радиопомехи. Но никто не признавался, зачем.
Имя его — в списках не значится. Ларион умер в 1921 году. Его дом разобрали. Следов не осталось.
Но некоторые старики говорили: время с тех пор пошло как-то иначе. Слишком быстро всё стало происходить. Будто мы тогда пустили в себя нечто другое. Или, наоборот, что-то отдали.
пока научный мир не располагает данными, подтверждающими эту историю, многие аспекты этой легенды продолжают вызывать сомнения. научный мир призывает к осторожности в отношении подобных рассказов, подчёркивая важность доказательств и проверенных фактов.
Что думаете?