На поморской земле издревле богатырей немало рождалось. Не так много, как в центральной Россее, конечно. У нас-то они плечами на дорогах и площадях не сталкивались, разве что в переулке каком, да и то не каждый день, скорее по праздникам. И в дружины они в пример княжеским не сколачивались, скорее, наоборот, обособлено жили. Но зато уж завсегда каждый своим ремеслом кормился и большой семьёй обзаводился. Добро, ежели на всю деревню один такой детина встречался. Да, соглашусь – не густо богатырей на поморье, трудно слагать старины. Но всё же есть, есть о ком и мне вам поведать. Вот, к примеру, жил в деревне Несь Олег Арсеньев руки кряжистые, пальцы цепкие – лес валил без особых усилий. Наломает в лешуконских чащобах строевой сосны, по реке Мезень до Белого моря сплавит – сам и плотом правит, сам и на берег багром выкатывает. Правда, силушки хоть и много, а без надобности не надсяжался. В гору тяжесть не таскал, терпеливо прилива ждал. Канатом плот перевяжет, под угором оприколит, и лишь когда морюшко на семь саженей поднимется – лесины на задний двор закатывал. Там их ошкурает пока не высохли, распилит, колуном на плахи разрубит. С тех плах посуду да прочую утварь топориком мастерит. Кому зыбку выдолбит, кому корыто, а кому и блюдо для всей семьи, чтобы уху всема хлебать сподручно было.
Мастерил Олег и лавки, и столы, образа вырезал да обетные кресты.
За таким крестом однажды молодая вдова к нему пожаловала, низко-низко в ноги мастеру поклонилась и печаль свою поведала.
– И муж мой, и детушки, все ведь разом сгинули. Всех в один день море забрало. Одна я осталасе. И ведь кажный день прошу Господа, чтоб встречу с ими устроил, да только уготовано мне, видать, на могилке лежать, да прощенья просить за то, что не сберегла! – начала рассказ Алевтина. – Нам и до берега-то уж рукой подать было, может, верста и оставаласе – чуток не доплыли... А перед отправкой мы ешшо в лавку заглянули: гостинцев кой-каких взяли, сладости детям купили. Всё, как всегда. Всё, как у простых людей. В гости с гостиницами – ничем мы никовды не отличалисе...
Алевтина задумалась.
– Шторм-то мы издали ешшо увидали. Вот только берег из виду потеряли. Но всё ж думали, что поспеем. Оседлам волну и она в миг нас под угор подбросит. Муж пытался от бури уйти, парус туго держал, крепко на ветер, что нёсся на встречу, бранился. Но как не спешили, не поспели! Нежданно кошка выросла перед нами. Только руки и вскинула, чтоб защититься. Помню, оказаласе буде в полёте каком, сердце от страху замерло, а сама ни опоры под ногами, ни голосов вокруг не чую...
Опомнилась уж на берегу. Вокруг люд стоит понуро. Жёнки платками глаза утирают. Чей-то малый дитятко рёвом ревит. И среди всего этого ужаса сухонький старик моего робёнка откачивает.
Я уж видела, что доченька не моргает, видела её глазоньки. Я умоляла Его не забирать детей.Когда старик подошёл ко мне и сказал, что нужно проститься с Марьяной, я не поверила. Я думала, что это никакая не правда!
Я почему-то пошла к толпе. И стала кричать: «Нету, всё! Марьяна с Олександром! Она с Олександром!»Хожу, кричу, а сама не верю и молитву про себя творю: «Детушки, милые вы мои кровинушки! Не оставьте мати одну на этом свете! Заберите меня к себе, я скорёхонько вас приласкаю и к сердцу прижму! Мне не сдюжить материнского горя! Горя больше и глубже, чем Белое море! Разве многое мне надо? Клочок земли под ногами, голубого небо лоскут и, чтоб робёнки мои были рядом!»Младшенький Мирон ешшо два денёчка пожил. Домой его принесли, в пастель уложили, но порато слаб он был.
Повитуха только и сказала, что у робёнка сердечко встрепенулосе, будто пташка и в тот же миг остановилосе. Я снова кричала...
У всех моих косточки поломаты оказалисе.Сама-то я ничего этого не видала. Ничего в те дни не понимала. С виду все были целёхоньки. У меня ноги целые, руки целые, голова целая. Я хожу, говорю. А моя семья в гробах лежит. Как в те дни умом не рехнуласе – не ведаю.Раньше-то я была так счастлива, всё думала, что это будет бесконечна жизь моих детей и меня. Кажно воскресенье ведь шаньги пекла. А теперь мне даже печь не растопить. С тех пор я ни разу их не готовила. Каждое воскресенье просыпаюсь с мыслью, что нужно тесто на шаньги растворить, а руки не поднимаютсе.
Веры в Христа после того во мне почти не осталосе. Где-то в душе теплится ешшо огонёк. Лёгонький. Невесомый. Чуть дохни на его и погас! Только молитовкой и поддерживаю себя.Ты сруби мне обетный крест, Олеженька! Да поставь на то место, где вынесло на берег нас.Олег историю выслушал, молча к работе приступил. За три дня на шесть саженей могутный крест срубил и молитву на нём вырезал: «Под кровом святых ваших молитв избавимся от всех бед, зол и напастей! Ныне и присно, и вовеки веков. Аминь!» Самолично его на угор отнёс, вкопал на самом высоком месте, чтобы с моря, издалека видно было. Чтобы крест не только веру вдовы укрепил, но и маяком заплутавшим мореходам служил.
С тех пор иноземные корабли по кресту ориентир держали, местные рыбаки крестились, правоверного богатыря Олега про себя и в слух за такую помогу благодарили.
