В тот вечер Миша впервые разбил градусник. Ртутные шарики разбежались по кафельному полу ванной комнаты, поблёскивая в свете тусклой лампочки. Он стоял и смотрел на них с каким-то отрешённым любопытством, словно эти серебристые капли были осколками его собственной жизни, такими же неуловимыми и ядовитыми.
— Миш, ты что там застрял? — голос матери из-за двери вернул его к реальности. — Температуру померил?
Он молчал, не зная, что ответить. Как объяснить ей про разбитый градусник? Как объяснить, что руки дрожали так сильно, что он не смог удержать эту стеклянную трубочку?
— Миша? — в голосе матери послышалось беспокойство.
— Да, мам, сейчас выйду, — он судорожно начал собирать ртуть ватным диском, как когда-то показывала мать. Ловить скользкие шарики оказалось непросто — они убегали от прикосновений, сливались, снова разбегались.
Наконец, закончив с уборкой, Миша вышел из ванной. Мать ждала в коридоре — осунувшаяся, с тревогой в глазах.
— Что там так долго? — спросила она, вглядываясь в его бледное лицо.
— Градусник разбил, — виновато пробормотал он, опуская глаза.
Мать тяжело вздохнула:
— Ну вот... Ладно, потом разберёмся. Давай лоб, — она приложила прохладную ладонь к его лбу. — Горячий. Иди ложись, я чай с малиной сделаю.
Миша медленно поплёлся в свою комнату. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью. Он залез под одеяло, дрожа от озноба, несмотря на то, что в квартире было тепло. Из кухни доносилось бормотание телевизора и звон посуды. Мать что-то говорила, видимо, отчиму. Голоса постепенно становились громче.
— Надо врача вызывать, Валер, — услышал Миша голос матери. — Уже третий день температура не спадает.
— Не выдумывай, Тань, — отчим говорил с раздражением. — Обычная простуда, пройдёт. А врача вызовешь — опять на больничный посадят. Он и так уже сколько университет пропускает.
— Какой университет? Ты видел, какой он бледный? Еле на ногах стоит!
Миша натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить их разговор. Все три года, что Валерий жил с ними, одна и та же история. Любая болезнь Миши вызывала у отчима раздражение, словно он делал это назло, специально.
Дверь в комнату тихонько открылась. Мать присела на край кровати, протянула чашку с горячим чаем.
— Выпей, — ласково сказала она. — Я завтра врача вызову, не слушай его.
Миша сделал глоток. Горячая сладкая жидкость обожгла горло, но согрела изнутри.
— Не надо врача, мам, — слабо возразил он. — Правда, само пройдёт. Я просто посплю, и всё.
— Посмотрим на твоё состояние утром, — она погладила его по горячему лбу. — Спи, сынок.
Уснуть не получалось. Жар накатывал волнами, то бросая в пот, то заставляя стучать зубами от холода. За стеной в гостиной бубнил телевизор, иногда перекрываемый громким смехом отчима — видимо, шла какая-то комедия. Мать что-то негромко говорила, но её слов было не разобрать.
Утром стало хуже. Голова раскалывалась, к горлу подкатывала тошнота при любой попытке подняться с постели. Мать, заглянувшая перед уходом на работу, встревоженно покачала головой:
— Так, я звоню в поликлинику. Никаких возражений.
Из прихожей донеслось недовольное бурчание отчима:
— Опять он с этой учёбой тянуть будет. Сколько можно? Двадцать лет парню, а всё в постели валяется, как маленький.
— Что значит «опять»? — голос матери дрогнул от возмущения. — Он серьёзно болен!
— Да все эти твои сыночкины болезни... — отчим не договорил, хлопнула входная дверь.
Врач пришла ближе к обеду — пожилая женщина с усталыми, но внимательными глазами. Осмотрела, послушала, измерила давление.
— Похоже на пневмонию, — сказала она, снимая стетоскоп. — Нужен рентген и анализы. Лучше бы госпитализировать, но мест сейчас нет. Придётся лечиться амбулаторно. Я выпишу направления и рецепты.
Мать стояла рядом, комкая в руках платок:
— Это серьёзно, доктор?
— Достаточно серьёзно, чтобы не игнорировать, — врач строго посмотрела на неё. — Антибиотики, постельный режим, обильное питьё. Если температура не спадёт через три дня, вызывайте скорую.
После ухода врача мать засуетилась — побежала в аптеку, потом готовила бульон, меняла постельное бельё. От её хлопот у Миши только сильнее разболелась голова, но он молчал, не желая её расстраивать.
Вечером вернулся отчим. Судя по громким шагам и тому, как он с грохотом поставил сумку в прихожей, настроение у него было скверное. Мать что-то тихо говорила ему на кухне. Потом раздался его возмущённый голос:
— Три недели? Какие ещё три недели больничного? У него сессия на носу! Мы и так за его обучение целое состояние платим!
Миша закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от этого разговора. С тех пор, как мать вышла замуж за Валерия, тот постоянно попрекал их деньгами. Хотя квартира была маминой, досталась ей от бабушки. И за учёбу Миши в университете платила в основном она, отчим лишь иногда «добавлял».
Дверь в комнату распахнулась без стука. На пороге стоял отчим — коренастый мужчина с залысинами на висках и тяжёлым взглядом.
— Ну, и сколько теперь валяться будешь? — без приветствия спросил он.
Миша с трудом приподнялся на локте:
— Врач сказала, не меньше трёх недель.
— Три недели! — отчим всплеснул руками. — А учёба? А сессия? Опять на второй год останешься?
— Я не оставался на второй год, — тихо возразил Миша. — Я все экзамены сдал.
— Да, с третьего захода, — отчим презрительно фыркнул. — Мы деньги на ветер выбрасываем, а ты то болеешь, то прогуливаешь.
В дверях появилась мать:
— Валера, перестань. Он правда болен. Ты же слышал, что врач сказала.
— Слышал! — отчим повернулся к ней. — Я всё слышал! И про то, что это уже третья его пневмония за два года, тоже слышал! Может, хватит уже нянчиться с ним? Двадцать лет мужику, а он всё маменькин сынок!
Мать вздрогнула, как от удара:
— Не смей так говорить. Он болен с детства, ты же знаешь.
— Знаю! — отчим раздражённо взмахнул рукой. — Всё я знаю! Но сколько можно? Он на шее у нас сидит, целыми днями в своих компьютерах копается, денег не зарабатывает, только тратит!
— Он учится, — мать говорила тихо, но твёрдо.
— Да какая учёба, если он половину семестра на больничном! — отчим уже почти кричал. — Я в его годы уже работал и семью содержал!
— У тебя не было проблем со здоровьем, — устало возразила мать.
— А у него что, есть? — отчим скептически усмехнулся. — По-моему, он просто работы боится! Привык на всём готовеньком!
Миша сжал кулаки под одеялом. Каждое слово отчима било больнее, чем физическая боль от болезни. Три года этих упрёков, три года попыток доказать, что он не бездельник, не нахлебник. А теперь ещё и эта пневмония некстати.
— Я могу всё слышать, — сказал он, превозмогая боль в горле. — Не нужно обсуждать меня, будто меня здесь нет.
Отчим резко повернулся к нему:
— О, очнулся! Тогда слушай сюда. Я устал содержать здорового лба, который только и делает, что болеет и прогуливает учёбу. Хватит! Пусть освобождает помещение! Университет бросай, иди работать.
— Валера! — мать в ужасе схватила его за руку. — Что ты такое говоришь?
— То, что давно пора было сказать! — он стряхнул её руку. — Я не подписывался содержать твоего великовозрастного сыночка до пенсии! Пусть взрослеет и живёт своим умом!
— Но он болен! — в голосе матери звенели слёзы.
— Он всегда болен, когда надо брать на себя ответственность! — отчим уже не сдерживался. — Как развлекаться с друзьями, так он здоров! А как работать, так сразу пневмония!
— Я не развлекаюсь, — Миша с трудом сел в постели. Комната поплыла перед глазами, но он заставил себя говорить чётко: — Я учусь. И подрабатываю, когда есть возможность. Вы же знаете это.
— Знаю! — отчим презрительно скривился. — Твои копейки за какие-то компьютерные игрушки — это не работа! Это баловство!
— Валерий, хватит! — мать встала между ними. — Выйди из комнаты, пожалуйста.
К удивлению Миши, отчим послушался, только бросил напоследок:
— Думай, Татьяна. Или я, или твой вечный студент. Я больше не буду это терпеть.
Дверь с грохотом захлопнулась. Мать опустилась на край кровати, закрыв лицо руками. Миша видел, как дрожат её плечи.
— Мам, — он осторожно коснулся её руки. — Не плачь. Я правда могу уйти. Найду работу, сниму комнату.
Она резко подняла голову:
— Даже не говори об этом! Это наш дом. Ты никуда не пойдёшь.
— Но он прав в чём-то, — тихо сказал Миша. — Я мог бы больше зарабатывать, если бы не болел так часто.
— Ты не виноват в том, что болеешь, — она вытерла слёзы. — Это всё из-за тех врачебных ошибок в детстве. И потом, ты учишься, это главное сейчас.
Они замолчали. За окном сгущались сумерки. Где-то в гостиной хлопнула дверца шкафа, потом входная дверь. Отчим ушёл, не сказав ни слова.
Ночью Мише стало хуже. Температура подскочила до сорока, он метался в полубреду, то проваливаясь в тяжёлый сон, то выныривая из него от приступов удушающего кашля. Мать не отходила от него — меняла компрессы, поила лекарствами, вызвала скорую. Отчима не было.
Он вернулся под утро, когда Миша забылся тяжёлым сном после укола, сделанного врачом скорой помощи. Сквозь полудрёму Миша слышал, как отчим тихо говорит с матерью на кухне:
— Как он?
— Врач говорит, кризис. Если к вечеру не станет лучше, надо вызывать платную скорую и госпитализировать в частную клинику. В городской больнице сейчас мест нет.
— А сколько это будет стоить? — после паузы спросил отчим.
— Не знаю, — в голосе матери слышалась усталость. — Но даже если придётся продать машину — продам.
Снова тишина. Потом отчим произнёс неожиданно спокойно:
— Я сейчас поеду, узнаю насчёт клиники. У меня есть знакомый в «Медике», может, что-то посоветует.
Остаток ночи прошёл как в тумане. Утром Миша проснулся от странного ощущения — ему стало легче. Температура спала, дышать было не так больно. В комнате на раскладушке спала мать, а в кресле у окна дремал... отчим.
Скрип кровати разбудил его. Отчим открыл глаза, посмотрел на Мишу внимательно:
— Как ты?
— Лучше, кажется, — Миша был удивлён его присутствием.
Отчим кивнул, поднялся, потянулся:
— Мать только под утро заснула. Всю ночь над тобой тряслась.
В его голосе не было обычного раздражения, скорее какая-то задумчивость.
— Я не хотел никого беспокоить, — тихо сказал Миша.
— Знаю, — неожиданно ответил отчим. — Ты никогда не хочешь беспокоить.
Он подошёл к окну, отодвинул штору. Утреннее солнце заполнило комнату.
— Знаешь, — медленно произнёс он, не оборачиваясь, — я вчера много думал. О тебе, о матери. О нас всех.
Миша молчал, не зная, что сказать.
— Я был неправ, — отчим повернулся к нему. — Вчера. И раньше. Я... Мне трудно это говорить, но я должен признать — я всегда завидовал тому, как мать любит тебя.
Это признание было настолько неожиданным, что Миша растерялся.
— Я рос без отца, — продолжил отчим, глядя куда-то мимо Миши. — Мать работала на двух работах, на меня времени не хватало. Может, поэтому... не знаю. Но когда я вижу, как Татьяна всё готова для тебя сделать, мне становится... обидно, что ли. Глупо, да?
На кушетке зашевелилась мать, открыла глаза:
— Вы не спите? Миша, тебе лучше?
— Да, мам, — он слабо улыбнулся. — Температуры нет.
Она вскочила, потрогала его лоб, облегчённо вздохнула:
— Правда. Кризис миновал, слава богу.
Отчим смотрел на них обоих каким-то новым взглядом.
— Тань, — сказал он, — я в магазин сбегаю. Что купить? Может, Мише что-то особенное нужно?
Мать удивлённо посмотрела на него:
— Ну... может, винограду? Миша любит.
— Хорошо, — кивнул отчим и вышел из комнаты.
Когда входная дверь закрылась, мать присела на край кровати:
— Он всю ночь с тобой сидел, пока я спала. И температуру мерил, и компрессы менял.
Миша недоверчиво покачал головой:
— Отчим? Почему?
Мать задумчиво улыбнулась:
— Знаешь, когда врач скорой сказал, что состояние критическое, Валера вдруг как-то весь изменился. Метался, звонил всем своим знакомым врачам, договаривался о консультации... Я такого его никогда не видела.
Она помолчала, а потом добавила тихо:
— Когда думаешь, что можешь потерять человека, начинаешь понимать, насколько он тебе дорог.
Миша смотрел в окно. Пытался осмыслить услышанное. Всё казалось странным, нереальным, будто продолжение лихорадочного сна.
Отчим вернулся через час — с полными пакетами продуктов. Виноград, апельсины, какие-то йогурты, свежий хлеб. Выложил всё на кухонный стол, потом заглянул к Мише:
— Есть хочешь?
— Не очень, — честно признался Миша.
— Надо, — отчим присел на край кровати. — После антибиотиков организм ослаблен, нужно восстанавливаться.
Он замолчал. Будто собираясь с мыслями. А потом произнёс:
— Я хотел извиниться. За вчерашнее. И за всё предыдущее тоже. Я был несправедлив к тебе.
Миша растерянно моргнул:
— Вы не обязаны...
— Обязан, — перебил отчим. — Именно обязан. Я женился на твоей матери, а значит, взял ответственность и за тебя тоже. А вместо этого... — он махнул рукой. — В общем, я был неправ.
Повисла неловкая пауза. Потом отчим добавил уже другим тоном:
— Кстати, я поговорил с деканом вашего факультета. Объяснил ситуацию, договорился о дистанционной сдаче экзаменов. Так что учёбу прерывать не придётся.
— Спасибо, — только и смог выдавить Миша.
— Да не за что, — отчим встал. — Поправляйся. И... ты никуда не поедешь, ясно? Это твой дом.
Он вышел, оставив Мишу в полном замешательстве.
Выздоровление шло медленно, но верно. Через неделю Миша уже мог вставать и даже немного ходить по квартире. Отчим изменился — стал сдержаннее, внимательнее. Иногда неловко, но искренне интересовался учёбой, предлагал помощь. Однажды вечером, когда мать была на дежурстве, он принёс в комнату Миши две чашки чая и неожиданно предложил:
— Слушай, я тут подумал... Ты ведь программированием увлекаешься? У нас на фирме как раз нужен человек для работы с сайтом. Неполный день, можно удалённо. Если интересно...
Миша удивлённо посмотрел на него:
— Интересно, конечно. Но... почему вы решили...
— Потому что ты часть нашей семьи, — просто ответил отчим. — И я хочу, чтобы ты это чувствовал.
Чужая кровь. Три года они жили под одной крышей, но всегда оставались чужими друг другу. Потребовалась серьёзная болезнь, чтобы лёд начал таять. Может быть, настоящее родство не в генах, а в способности переступить через свою гордость и протянуть руку тому, кто рядом?