ГЛАВА 4: ЗЕРКАЛЬНЫЕ ОТРАЖЕНИЯ
Ночью мне снился сон. Яркий, осязаемый, словно воспоминание.
Я стою в лаборатории. Вокруг – мониторы, провода, странные приборы. На кушетке – человек с электродами на висках. Доктор Ларин что-то объясняет, показывает на экран с разноцветными вспышками нейронной активности.
"Мы научились не только восстанавливать поврежденные участки памяти, – говорит он, – но и блокировать воспоминания. Избирательно стирать ненужное, травмирующее. Представьте – солдаты без ПТСР, жертвы насилия без кошмаров, шанс на новую жизнь без груза прошлого".
"А побочные эффекты?" – спрашиваю я.
Ларин хмурится, бросает взгляд на ассистента – Кравцова, который нервно отворачивается.
"Минимальные. Временная дезориентация, головокружение..."
"А если стереть не отдельные воспоминания, а целый период жизни?" – мой голос звучит странно, напряженно.
Ларин медлит.
"Теоретически возможно. Но мы бы никогда..."
Звонок прерывает разговор. Ларин извиняется, выходит. Я остаюсь с Кравцовым, который заметно нервничает.
"Он не сказал вам всего, – шепчет ассистент, оглядываясь. – Есть риски. Серьезные. Полная амнезия, раздвоение личности, психозы... И есть заинтересованные лица. Люди, готовые платить за... забвение".
"Какие люди?"
"Те, кому есть что скрывать. Или те, от кого нужно что-то скрыть. Вам лучше не писать об этом, мисс Шилова. Ради вашей безопасности".
Я просыпаюсь резко, с колотящимся сердцем. Шилова? Мое имя – Ольга Савина. Или нет? Кем я была в те пять лет? И кем стала сейчас?
За окном – серый рассвет, влажный от ночного дождя. Я спускаюсь в гостиную, где уже бодрствуют Авдеев и Соколов, склонившись над ноутбуком.
– Доброе утро, – Авдеев кивает. – Кофе?
– Спасибо, – я принимаю чашку. – Новости?
– Проверили доктора Ларина, – говорит Соколов. – Он в психиатрической лечебнице "Сосны" уже два года. Диагноз – параноидальный синдром с галлюцинациями. Бредит о каком-то эксперименте, который вышел из-под контроля.
– Звучит как стандартное расстройство, – замечаю я.
– Может быть, – Авдеев пожимает плечами. – Но его определили в клинику по личному распоряжению министра здравоохранения. К нему не пускают даже родственников. И все его научные работы за последние пять лет изъяты из публичного доступа.
– Кто-то очень старается, чтобы его исследования остались в тайне, – Соколов закрывает ноутбук. – Мы должны поговорить с ним. Сегодня.
– Как? – удивляюсь я. – Если его охраняют...
– У меня есть контакты, – Авдеев встает. – Пара часов, и у нас будет пропуск к нему. Но предупреждаю – если он действительно болен, разговор может быть... сложным.
– Я рискну, – твердо говорю я.
За завтраком я рассказываю о своем сне-воспоминании. Соколов слушает, не перебивая, только желваки ходят на скулах.
– Шилова, – повторяет он. – Вы уверены, что он назвал вас именно так?
– Абсолютно, – киваю я. – Но мое имя – Ольга Савина. Так указано во всех документах, которые я нашла в квартире.
– А это? – Соколов достает из кармана сложенный лист бумаги. – Нашел в архиве вчера после того, как мы разговаривали о Ларине.
На газетной вырезке – фотография конференции по нейробиологии пятилетней давности. Ларин в центре, вокруг – ученые, журналисты. И я – с другой прической, в очках, но несомненно я. Подпись под фото: "Доктор Ларин представляет проект "Мнемозина". На фото также: д-р Кравцов, проф. Климов, журналистка О. Шилова".
– Это я, – шепчу потрясенно. – Но почему Шилова? Кто сменил мое имя? И зачем?
– Тот, кто хотел, чтобы вы начали новую жизнь, – медленно говорит Соколов. – Без воспоминаний о прошлом, без связей, привязанностей... опасностей.
– Какие опасности могли угрожать обычной журналистке?
– Очевидно, вы были не совсем обычной, – замечает Авдеев. – Иначе зачем весь этот маскарад?
В полдень мы выезжаем в клинику "Сосны" – элитное заведение в пригороде, окруженное парком и высоким забором. Авдеев действительно раздобыл пропуски – представительские бейджи благотворительного фонда, якобы интересующегося состоянием пациентов.
Доктор Ларин мало напоминает блестящего ученого с фотографии. Исхудавший, с потухшим взглядом, он сидит у окна, механически перебирая четки.
– Доктор Ларин, – мягко окликаю я. – Помните меня?
Он поднимает глаза – и я вижу вспышку узнавания, страха, отчаяния.
– Ольга, – шепчет он. – Ты вернулась. Они тебя не нашли?
– Кто – они? – спрашивает Соколов, садясь напротив Ларина.
– Хранители, – Ларин оглядывается, словно ожидая увидеть притаившегося шпиона. – Те, кто забирает воспоминания. Они не хотят, чтобы технология стала известна. Слишком опасно, слишком... выгодно.
– Какая технология? – я придвигаюсь ближе.
– "Мнемозина", – его глаза лихорадочно блестят. – Мы создали ее для добра, понимаешь? Для лечения. Представь – солдаты без ПТСР, дети без травм, свидетели без страха... Но потом пришли они. Увидели другое применение. Можно стирать неудобные факты, компромат, секреты... Можно заставить забыть преступления, предательства, измены.
– Как это работает? – голос Соколова звучит на удивление напряженно.
– Нейрофармакология плюс направленная электромагнитная стимуляция, – Ларин говорит быстро, сбивчиво. – Мы картировали мозг, выделяли группы нейронов, отвечающие за конкретные воспоминания, и блокировали их. Препарат MNM-7... моя разработка, – он внезапно ухмыляется, – делает синапсы восприимчивыми к сигналу. А потом – пульсация определенной частоты, и – оп! – воспоминание изолировано. Не уничтожено, но недоступно. Как файл, который нельзя открыть.
Это звучит как бред сумасшедшего, но в его словах есть страшная логика. Технология, способная избирательно блокировать доступ к определенным участкам памяти... С научной точки зрения – возможно. И пугающе.
– Кто эти люди? – настойчиво спрашиваю я. – Кто использовал вашу технологию не по назначению?
Ларин вдруг сжимается, взгляд мечется по комнате:
– Проект "Омега". Правительственный, засекреченный. Сначала – финансирование, потом – контроль, потом – приказы... Мы стали оружием, Ольга. А ты... ты была опасна. Потому что знала слишком много.
– Я? – мое сердце колотится так, что мешает дышать. – Что я знала?
– Ты нашла доказательства, – Ларин хватает меня за руку, его пальцы ледяные. – Документы, записи. Они планировали использовать "Мнемозину" для допросов, для внедрения ложных воспоминаний... Для контроля над... неугодными. Ты собиралась опубликовать расследование. И тогда...
– Что тогда? – меня трясет.
– Они решили испытать технологию на тебе, – его взгляд становится пустым, отрешенным. – И на всех, кто был связан с тобой, кто мог знать...
– Доктор Ларин, – Соколов подается вперед. – Кто руководил проектом "Омега"?
– Его брат, – шепчет Ларин. – Министр Александр Волков. Он... он всегда приходил ночью. Без охраны, без свидетелей. Он... он заставил меня.
– Заставил – что? – голос Соколова звенит от напряжения.
– Стереть пять лет ее жизни, – Ларин смотрит на меня с болью. – Инсценировать аварию. Создать новую личность, новую биографию. И сделать то же самое с... другими. Со всеми, кто знал правду.
Он вдруг подается вперед, лихорадочно зашептав:
– Но я оставил лазейку, понимаешь? Я не мог полностью уничтожить тебя, твою работу... Эмоциональные триггеры, знаки, символы... Таро – это ключи, ключи к твоей памяти! Каждая карта – код, каждый символ – часть головоломки. И когда ты соберешь их все...
Его взгляд внезапно фокусируется на Соколове, и что-то меняется в его лице:
– Я помню тебя, – медленно произносит он. – Ты был с ней. Ты пытался ее защитить, но...
Хлопает дверь – в палату входит медсестра:
– Время приема лекарств, – говорит она с профессиональной улыбкой. – Боюсь, доктор Ларин должен отдохнуть. Визит окончен.
– Еще минуту, – просит Соколов.
– Боюсь, это невозможно, – она уже готовит шприц. – Доктор в возбужденном состоянии, ему нужен покой.
Она не оставляет нам выбора. Мы выходим, я оглядываюсь – Ларин смотрит мне вслед, и в его взгляде читается отчаяние человека, тонущего в океане безумия.
– Он знает вас, – говорю я Соколову, когда мы идем к машине. – И вы тоже лжете мне. Все это время.
Миша останавливается, закрывает глаза, и я вижу, как тяжело ему дается каждое слово:
– Я солгал, да. Но не потому, что хотел причинить боль. А потому что обещал... защитить тебя. Любой ценой.
– От чего защитить? – мой голос срывается. – От правды? От воспоминаний? От себя самой?
– От них, – просто говорит он. – От людей, которые превратили науку в оружие. Которые считают, что имеют право решать, что люди должны помнить, а что – забыть.
– Кто вы на самом деле? – требую я. – Кем вы были для меня?
Он медлит, и я вижу боль в его глазах – застарелую, глубокую, как шрам, который никогда не заживет.
– Твоим напарником, – наконец говорит он. – Твоим другом. И...
Телефон Авдеева звонит, прерывая момент истины. Полковник слушает, хмурится, коротко отвечает:
– Понял. Выезжаем.
– Что случилось? – спрашивает Соколов.
– Плохие новости, – Авдеев мрачнеет. – Кто-то взломал мою систему безопасности. Дом под наблюдением.
– Они нашли нас, – понимаю я. – Хранители.
– Хуже, – Авдеев заводит двигатель. – К твоей квартире пришли люди. Официально – из ФСБ. Ордер на обыск, подозрение в шпионаже... Стандартная легенда для исчезновения неугодных.
– Куда нам ехать? – Соколов заметно напрягается. – У тебя есть запасное убежище?
– Есть, – кивает Авдеев. – Но нам нужно разделиться. Они наверняка отслеживают эту машину.
– Я поеду с Ольгой, – твердо говорит Соколов. – Ты дашь нам другую машину и координаты места. Встретимся там через три часа.
Мы меняем транспорт на заброшенной заправке – теперь это старенький "Фольксваген" с потертыми сиденьями. Авдеев уезжает в противоположном направлении, чтобы увести погоню.
– Куда мы едем? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на пустынное шоссе.
– В место, где все началось, – отвечает Соколов, не глядя на меня. – В лабораторию Ларина. Или то, что от нее осталось.
ГЛАВА 5: КЛЮЧИ К ПРОШЛОМУ
Научный корпус университета выглядит запущенным – окна лаборатории на пятом этаже забиты фанерой, желтеет объявление о ремонте.
Но настоящая причина запустения другая – здесь случился "несчастный случай". Утечка газа, взрыв, пожар. Два года назад – аккурат после того, как Ларина упекли в психушку.
– Как мы попадем внутрь? – шепчу я, оглядываясь на пустую парковку.
– Через технический ход, – Соколов достает связку ключей. – Охрана меняется через полчаса. У нас будет окно в двадцать минут.
– Откуда вы?..
– Я был здесь раньше, – просто отвечает он. – С тобой.
Мы проскальзываем внутрь, поднимаемся по лестнице. Запах гари до сих пор витает в воздухе, стены почернели от копоти.
– Не включай свет, – предупреждает Соколов. – Фонарики.
В луче света лаборатория выглядит как место преступления – разбитые колбы, покореженная мебель, обгоревшие приборы. Но Миша уверенно идет к дальней стене, где за почерневшим стеллажом скрывается неприметная дверь.
– Тайная комната? – удивляюсь я. – Как в шпионских фильмах?
– Ларин был параноиком, – Соколов набирает код на электронном замке. – Всегда держал самое ценное отдельно, под дополнительной защитой.
Замок щелкает, дверь открывается, и я вижу комнату – нетронутую огнем, словно законсервированную во времени. Компьютеры, мониторы, стеклянный шкаф с ампулами, кушетка с ремнями и подключенными электродами.
– Тут все происходило, – шепчу я. – Эксперименты, "стирание"...
– Да, – Соколов подходит к компьютеру, включает его. – И здесь должны быть ответы.
Он безошибочно вводит логин и пароль – словно делал это тысячу раз.
– Вы точно не скажете, кем были для меня? – я стою рядом, глядя на загружающуюся систему.
– Пока нет, – он качает головой. – Боюсь, что, если расскажу... это повлияет на твои воспоминания. Их нельзя навязывать, они должны вернуться сами.
На экране появляются файлы – десятки папок с маркировкой "Мнемозина-1", "Мнемозина-2", "Омега".
– Ищи папку с меткой "Шилова", – говорит Соколов. – Или "О.Ш.". Должны быть твои данные, протокол процедуры...
Я просматриваю папки, как вдруг натыкаюсь на видеофайл – "О.Ш. – последнее интервью".
– Нашла что-то, – зову я.
Мы запускаем видео. На экране – я, сидящая в этой самой комнате. Выгляжу измученной, под глазами – синяки, но взгляд решительный.
"Меня зовут Ольга Шилова, – говорит девушка с экрана. – Если вы смотрите это, значит, процедура прошла успешно, и я больше не помню... себя. Этот файл – страховка, которую я оставляю для себя будущей. На случай, если что-то пойдет не так. На случай, если правда всплывет".
Она делает паузу, смотрит прямо в камеру:
"Я согласилась на процедуру добровольно. Это мой выбор. Единственный способ защитить тех, кого люблю, и информацию, которую я собрала. О проекте "Омега", о том, как правительство планирует использовать технологию стирания памяти. Я спрятала доказательства – там, где Хранители никогда не догадаются искать. И оставила ключи – цепочку символов, карт, подсказок, которые приведут меня к тайнику, если возникнет необходимость".
Я смотрю, не веря своим глазам. Я сама согласилась на это? Добровольно стерла пять лет жизни?
"Я знаю, что мой выбор многим покажется безумием, – продолжает девушка с экрана. – Но, когда тебе угрожают не просто убийством, а уничтожением всех, кто тебе дорог... выбор становится очевидным. Особенно когда среди этих людей – тот, кого ты любишь больше жизни".
Мое сердце пропускает удар. Кого я любила так сильно, что пожертвовала памятью?
Девушка на экране словно слышит мой вопрос:
"Карты Таро найдут тебя, когда придет время. Каждая – ключ к фрагменту головоломки. Собери их все – и ты вспомнишь. И найдешь то, что спрятала.
"Доверься человеку, который принесет тебе этот ключ. Он единственный, кому ты можешь верить. Он поклялся защищать тебя даже от твоих собственных воспоминаний. Даже если для этого придется солгать."
Видео обрывается. Я поворачиваюсь к Соколову, который застыл, глядя на потухший экран.
– Это вы, верно? – мой голос дрожит. – Человек, который должен был принести ключ? Карты Таро?
Он медлит, затем медленно кивает:
– Да.
– Но почему сейчас? Почему не раньше?
– Потому что раньше не было опасности, – он проводит рукой по усталому лицу. – Ты начала новую жизнь, Ольга. Без страха, без преследований. И всё могло бы так и продолжаться, если бы не...
– Если бы не что?
– Кравцов, – выдыхает он. – Он вышел на контакт с Лариным два месяца назад. Каким-то образом пробился в клинику. И после этого Ларин начал... выздоравливать. Словно пелена безумия спадала. Он стал записывать воспоминания, имена, даты... И упомянул тебя.
– Они следили за ним, – догадываюсь я. – Хранители.
– Конечно, – кивает Соколов. – И решили, что пора... подчистить все следы. Ларин, Кравцов, ты... Все, кто знал правду о проекте.
– А вы? – я вглядываюсь в его лицо. – Почему они не тронули вас?
Горькая улыбка трогает его губы:
– Потому что я был внутри системы. Работал на них. Следил, чтобы ты не вспомнила. Идеальное прикрытие – бывший полицейский, следящий за "объектом"... Пока не пришло время выбирать сторону.
Его слова повисают в воздухе – тяжелые, болезненные, как удар под дых.
– Вы... следили за мной? Все это время?
– Защищал, – он смотрит мне в глаза. – Это была часть нашего плана. Твоего плана, Ольга. Ты знала, что однажды тебе понадобится союзник внутри. И выбрала меня.
– Почему? – шепчу я. – Почему именно вас?
Он отворачивается, и в наступившей тишине я слышу его сдавленный голос:
– Потому что мы были вместе. Пять лет. А до этого... три года в университете. Ты была студенткой факультета журналистики, я – выпускником юридического. Мы познакомились на лекции по этике...
Что-то вспыхивает во мне – смутный образ, ощущение, запах дождя и мокрой травы. Молодой мужчина с зонтом, укрывающий меня от ливня. Смех, кофе в маленьком кафе, первый поцелуй под фонарем...
– Я помню, – выдыхаю потрясенно. – Фрагмент... Кафе "Бриз", ливень, вы укрыли меня своей курткой...
– Да, – его глаза загораются надеждой. – Ты промокла до нитки, смеялась и говорила, что дождь – это слезы ангелов, которые мы не слышим...
– И вы отдали мне свою куртку, хотя сами дрожали от холода, – я улыбаюсь, ловя ускользающее воспоминание. – А потом мы пили горячий шоколад, и вы рассказали про своего деда, полярника...
– Ты помнишь, – он делает шаг ко мне. – Это не стерто, просто... заблокировано.
Воспоминание растворяется, оставляя после себя сладкую боль – словно фантомное ощущение ампутированной конечности.
– Что произошло потом? – спрашиваю я. – Почему мы расстались?
– Мы не расставались, – качает головой Соколов. – Мы были вместе до самого конца. До того дня, когда ты нашла документы проекта "Омега". До того, как тебе пришлось выбирать между правдой и безопасностью.
– И я выбрала безопасность? – не верю я. – Почему-то мне кажется, что это не в моем характере.
– Не свою, – горько усмехается он. – Ты никогда не боялась за себя. Но они пригрозили, что уничтожат всех, кто тебе дорог. Твоих родителей, твоих друзей... меня. Тогда ты придумала этот план – спрятать доказательства, стереть память, начать новую жизнь... И ждать, пока не придет время.
– Какого сигнала? – я лихорадочно перебираю в памяти все, что услышала сегодня.
– Карт Таро, – Соколов подходит к шкафу, отодвигает фальшивую панель. – Ты оставила их здесь, с инструкциями – когда, кому и как их передать.
В тайнике – кожаный футляр с карманами. В каждом – карта, пронумерованная от одного до двенадцати. Я получила пять из них. Остались еще семь.
– Каждая карта – ключ, – говорит Соколов. – Визуальный и эмоциональный триггер для определенного воспоминания. Чем больше карт – тем больше воспоминаний вернется. А когда соберешь все двенадцать...
– Я вспомню, где спрятала доказательства, – заканчиваю я.
– И кем была на самом деле, – добавляет он. – Всё, от чего ты отказалась.
Я беру следующую карту – шестую. "Император". Символ власти, контроля, авторитета.
– Что она должна пробудить? – спрашиваю я, вглядываясь в суровое лицо монарха.
– Не знаю, – качает головой Соколов. – Каждая карта – твой личный ключ. Только ты можешь расшифровать.
Я сжимаю карту, закрываю глаза. Сначала – ничего. Затем – вспышка. Большой кабинет, мраморные колонны, государственные флаги. За столом – седовласый мужчина с властным лицом. Александр Волков, министр. Брат Ларина.
"Вы понимаете, на что замахнулись, мисс Шилова?" – его голос холоден, как январский ветер. – "Эта технология – вопрос национальной безопасности. Ее применение строго регламентировано".
"Избирательное стирание памяти у политических оппонентов – это вопрос безопасности?" – мой собственный голос звучит вызывающе. – "Или внедрение ложных воспоминаний свидетелям преступлений?"
Его лицо каменеет:
"Вам лучше забыть о том, что вы видели, мисс Шилова. Ради вашего же блага".
"Поздно", – отвечаю я. – "Материал уже готов к публикации".
Ложь. Дерзкая, отчаянная. Блеф игрока, поставившего все фишки на кон.
"Тогда вы пожалеете", – министр поднимает трубку. – "И не только вы".
Воспоминание обрывается, оставляя после себя привкус страха. Я открываю глаза:
– Я была у него. У Волкова. Угрожала разоблачением.
– Это было за неделю до твоего... исчезновения, – кивает Соколов. – Ты вернулась с той встречи другой. Напуганной.
– И решила спрятать доказательства, – понимаю я. – Где-то, где их не найдут.
– А потом стереть память, – добавляет он. – Чтобы даже под гипнозом, даже под пытками ты не могла выдать тайник. Потому что сама не помнила.
– Идеальная защита, – шепчу я. – Нельзя выпытать то, чего не знаешь.
Внезапно в коридоре раздаются шаги – тяжелые, уверенные. Не охрана, которая ходит по периметру. Кто-то целенаправленно идет к лаборатории.
– Они нашли нас, – Соколов выключает компьютер, забирает футляр с картами. – Черный ход, быстро!
Мы выскальзываем через запасной выход, спускаемся по пожарной лестнице. Но во дворе уже ждут – двое в штатском, с характерными выпуклостями под пиджаками.
– Назад! – Соколов разворачивает меня, толкает к противоположному выходу.
Мы бежим через пустые аудитории, запутывая след. Коридор, лестница, еще коридор. Университетский городок кажется бесконечным лабиринтом, где за каждым поворотом может ждать опасность.
– Сюда, – Соколов распахивает дверь подсобки. – Здесь есть выход на крышу соседнего корпуса.
Мы забираемся по узкой лестнице, выныриваем на крышу. Вечерний воздух обжигает легкие, ветер треплет волосы. Внизу, у главного входа, уже стоят черные внедорожники без опознавательных знаков.
– Они оцепили здание, – Соколов оглядывается. – Нам нужно попасть вон туда, – он указывает на соседний корпус, отделенный узким переходом.
– Как? – я смотрю вниз, на пятиэтажный провал между зданиями. – Летать мы не умеем.
– Не умеем, – соглашается он и вдруг хватает пожарный шланг, висящий на стене. – Но можем спуститься и перебежать.
Он привязывает шланг к вентиляционной трубе, проверяет крепление:
– Я пойду первым. Если крепление выдержит – ты следом.
– А если нет? – внутри все холодеет.
– Тогда беги к главному корпусу, найди профессора Климова, – быстро говорит он. – Он знает запасной путь. И возьми это, – он протягивает мне футляр с картами Таро. – Что бы ни случилось, они должны остаться у тебя.
Соколов перекидывает шланг через край, проверяет еще раз узел:
– Встретимся у западных ворот, если разделимся. Или... – он замолкает.
– Или?
– У кафе "Бриз", – тихо говорит он. – Там, где начались мы.
Наши взгляды встречаются, и в этот миг словно рушится стена между настоящим и прошлым. Я вижу его – молодого студента юрфака, с взъерошенными волосами и сияющими глазами. Наш первый поцелуй, наш первый рассвет вдвоем, наш первый общий дом...
– Миша, – шепчу я, и имя отзывается теплом где-то внутри.
Он улыбается – открыто, нежно, как никогда за эти дни:
– Ты помнишь.
– Не всё, – признаюсь я. – Фрагменты. Как осколки разбитого зеркала.
– Этого достаточно, – он проводит рукой по моей щеке, и прикосновение обжигает. – Остальное вернется. Главное – ты помнишь нас.
Хлопает дверь на крышу – преследователи нашли нас. Соколов мгновенно подбирается:
– Пора.
Он закидывает шланг, перелезает через парапет и начинает спуск – быстрый, уверенный, словно делал это сотни раз. Я наблюдаю с замиранием сердца, как он преодолевает метр за метром.
Когда до земли остается три метра, шланг вдруг обрывается. Соколов падает, но успевает сгруппироваться. Я вижу, как он поднимается, хромая, но живой.
Дверь на крышу распахивается. Я даже не оборачиваюсь – бросаюсь к парапету, хватаю обрывок шланга и начинаю спуск. Руки горят от трения, сердце колотится где-то в горле.
Внезапно раздается выстрел. Я вздрагиваю, едва не срываясь. Оглядываюсь – на крыше человек с пистолетом. Стреляет не в меня. В Соколова, который ждет внизу.
Первая пуля уходит в стену. Вторая – в землю рядом с ним. Третья...
Я вижу, как Миша падает, хватаясь за плечо. Как заставляет себя подняться и побежать, пригибаясь, к укрытию.
И в этот момент шланг рвется. Я падаю с высоты трех метров, больно ударяюсь о землю, перехватывает дыхание. Но страх и адреналин заставляют подняться и бежать – за Соколовым, который скрылся за углом здания.
– Миша! – зову я, сворачивая за угол.
Его нет. Только кровь на земле – темные капли, ведущие к кустам. Я бросаюсь туда, раздвигаю ветви – и натыкаюсь на его взгляд.
– Уходи, – шепчет он, зажимая рану на плече. – Они близко. Встретимся в кафе.
– Не брошу тебя, – я уже расстегиваю его куртку, оценивая рану.
– Должна, – он останавливает меня. – Карты важнее. Доказательства важнее. Ты должна вспомнить, где их спрятала. До того, как они найдут нас обоих.
– Но...
– Ольга, – его взгляд становится жестким. – Ты сама настояла на таком плане. "Что бы ни случилось – доказательства важнее жизней", – твои слова. Сотни жизней зависят от того, сможешь ли ты закончить начатое.
Я колеблюсь, разрываясь между долгом и чувством, которое просыпается во мне – сильное, яркое, настоящее.
– Обещай, что придешь, – я крепко сжимаю его руку.
– Обещаю, – он улыбается, и в этой улыбке столько нежности, что перехватывает дыхание.
Я целую его – быстро, отчаянно, словно в последний раз. И бегу прочь, сжимая в руке футляр с картами – ключами к моему прошлому и, возможно, будущему.