Глава 1: Падение в новую жизнь
Тишина. Вот что поражает больше всего, когда самолет разрывается на части в десяти километрах над землей. Не грохот, не крики, не вой сирен — но оглушительная, абсолютная тишина, которая наступает после, словно сам воздух застывает в благоговейном ужасе.
В этом безмолвии время теряет свою власть. Капли виски из моего опрокинутого стакана зависли в воздухе — идеальные янтарные сферы, ловящие отблески аварийного освещения. Они казались далекими звездами, совершенно равнодушными к человеческой трагедии.
Запах — странно, как остро работают чувства на пороге смерти — представлял собой невероятный букет: горящий пластик и авиационное топливо в обрамлении дорогих духов первого класса. Дым и "Chanel № 5". Смерть и роскошь.
Мой скетчбук, верный спутник бесчисленных путешествий, парил рядом, раскрывшись на странице с незавершенным портретом. Сара, старшая стюардесса, согласилась позировать во время долгого ночного перелета. Лицо — совершенство линий и света. Улыбка — загадочная, как у всех летающих женщин. Но глаза... глаза я не успел закончить.
"Забавное совпадение," — подумал я с той отстраненностью, которая приходит лишь в момент неизбежного конца. — "Не увидел её по-настоящему, не заглянул в душу."
Именно эта незавершенность, этот недописанный взгляд на пороге между мирами, возможно, спас меня.
Или проклял навеки.
Фюзеляж вокруг разрывался, как бумажный, пассажиры превращались в безвольных кукол, швыряемых в бездну. А я смотрел на чистый, нетронутый кистью участок бумаги, где должны были быть глаза Сары, и думал о том неуловимом оттенке, который видел в них при знакомстве. Её глаза излучали не совсем голубой, а какой-то удивительный оттенок с какими-то фиолетовым отблеском, который был похожий на предрассветное небо с отголосками уходящей ночи.
Это была моя последняя мысль перед тем, как тьма ночного леса полностью поглотила моё сознание.
Глава 2: Пробуждение в чужих глазах
Запах мокрой хвои и гниющей листвы вернул меня к жизни. Он был густым, почти осязаемым, древним — так пахнет только в лесах, где человеческая нога ступает редко. Где-то потрескивал костер, и чей-то голос, женский, удивительно спокойный, методично повторял:
"Семнадцать выживших. Семнадцать из двухсот тридцати восьми. Семнадцать избранных."
Последнее слово заставило меня открыть глаза. Надо мной раскинулось звездное небо такой пронзительной ясности, какой не бывает над городами — миллиарды сверкающих точек в бархатной черноте, холодные и равнодушные свидетели человеческих трагедий.
Я попытался пошевелиться и мгновенно пожалел об этом — каждый нерв взорвался болью, как будто мое тело пропустили через мясорубку, а затем небрежно собрали обратно.
"Не двигайтесь," — произнес тот же голос, что считал выживших. "У вас сотрясение мозга, три сломанных ребра и, возможно, внутреннее кровотечение. Настоящее чудо, что вы вообще дышите."
Я повернул голову и увидел пожилую женщину в изодранном твидовом костюме, который когда-то, должно быть, стоил целое состояние. Седые волосы, собранные в строгий пучок, высокие скулы и глаза — невероятно живые, пытливые глаза цвета темного янтаря.
"Ваш альбом для рисования уцелел," — сказала она, держа в руках мой скетчбук. "Удивительно, не правда ли? Металл плавился, пластик горел, а бумага осталась нетронутой."
Она открыла альбом на странице с портретом Сары, и мое сердце пропустило удар. В дрожащем свете костра незаконченный рисунок казался почти живым. Пустые глазницы — единственная незавершенная часть — словно смотрели прямо в мою душу.
"Знаете," — медленно произнесла женщина, изучая портрет с какой-то странной, почти благоговейной осторожностью, — "у Сары Кэмпбелл были удивительные глаза. Меняющиеся, как море в разную погоду. Иногда серые, иногда почти бирюзовые, а в особенные моменты — с оттенком фиалки. Жаль, что вы не успели их запечатлеть. Теперь уже не получится."
Холодок пробежал по моему позвоночнику, и дело было не в ночном горном воздухе.
"Кто вы?" — прохрипел я пересохшими губами. "Откуда знаете Сару?"
"Элеонора Прайс," — представилась она, протягивая мне флягу с водой. "Бывший нейрохирург, ныне пенсионерка, летевшая навестить внуков в Европе. А Сару знаю, потому что летаю этим рейсом четыре раза в год, последние пять лет. Знала..." — она поправила себя, и в ее голосе мелькнула первая нота скорби. "Все бортпроводники погибли мгновенно, когда разгерметизировалась передняя часть салона."
Я сделал глоток воды — она оказалась восхитительно холодной, с легким привкусом металла. Лишь тогда я заметил остальных — темные силуэты вокруг нескольких костров, некоторые сидели, обхватив колени, другие лежали, как я, на импровизированных носилках.
"Где мы?" — спросил я, пытаясь оглядеться и морщась от боли.
"Национальный заповедник Серебряный Кряж," — ответила Элеонора. "Глухие места. До ближайшего города около семидесяти километров. Поисковые группы еще не прибыли — связи нет, а спасательный маяк самолета, похоже, не сработал."
"Как давно...?"
"Почти двое суток. Вы были в забытьи все это время. Мы с Джереми," — она кивнула в сторону высокого худощавого мужчины, поддерживающего огонь в соседнем костре, — "пытались стабилизировать состояние раненых. Повезло, что у нас оказались врач и бывший военный медик среди выживших."
Я снова посмотрел на скетчбук в ее руках. Что-то странное было в этом совпадении — портрет, оставшийся целым после такой катастрофы. Незаконченные глаза, которые теперь никогда не увидят мир.
"Странно, что альбом уцелел," — произнес я вслух.
"Да," — тихо ответила Элеонора, и в ее голосе появилась новая нота — настороженность, граничащая со страхом. "Очень странно."
Она помолчала, вглядываясь в темноту леса за пределами нашего маленького лагеря, а затем добавила так тихо, что я едва расслышал:
"Как странно и то, что выжили именно мы. Именно эти семнадцать человек. Ни одного случайного пассажира... только те, кто был отмечен."
"Отмечен?" — переспросил я, но Элеонора уже поднялась на ноги, оставив скетчбук рядом со мной.
"Постарайтесь отдохнуть," — сказала она. "У нас впереди долгая дорога."
И почему-то, глядя на тёмные силуэты леса, окружающего нас, я понял, что она имела в виду не только путь к цивилизации.
Глава 3: Первые видения и фиалковые сны
Три месяца спустя я стоял перед мольбертом в своей студии и разглядывал почти завершенный портрет восьмилетней девочки в лимонно-желтом платье. Девочка Эмма была дочерью банкира, она сидела напротив мольберта болтая ногами, рассказывала мне о своей коллекции морских ракушек. После того, как моя история "Художника-выжившего" стала сенсацией, заказов было более чем достаточно.
Я работал кистью, нанося последние штрихи, когда это случилось впервые. Линии на холсте начали двигаться, меняться, словно живые. Детские черты лица трансформировались, взрослели на моих глазах. Я видел, как Эмма сначала превращается в молодую женщину в белом медицинском халате, склонившуюся над операционным столом. Я видел ее руки, которые спасали чью-то жизнь.
На стене ее кабинета висели дипломы и награды, и на одной из них я смог различить дату: 2045 год.
"Господи," — я отшатнулся от холста, чуть не опрокинув мольберт. Я вдруг увидел внезапно видение, которое исчезло мгновенно, а затем на картине снова появилась обычная восьмилетняя девочка Эмма.
"Что-то не так, мистер Морган?" — спросила Эмма, наклонив голову.
"Нет, нет, все в порядке," — пробормотал я спешно, вытирая свой вспотевший лоб. "Просто показалось... игра света."
Когда сеанс закончился, и родители увели довольную Эмму, я продолжал находиться под впечатлением увиденного мною того видения. Я подошёл к столу, налил себе двойную порцию виски и рухнул в кресло. Я пытаться понять, что же на самом деле произошло.
В ту же ночь мне приснился необычный сон.
Я стоял на берегу озера, окутанного туманом. Из молочной дымки появилась женская фигура девушки — высокая, стройная, с длинными темными волосами. Она шла ко мне. С каждым её шагом туман редел, пока я не увидел её лицо с тонкими чертами, высокими скулами и глазами такого глубокого васильково - фиалкового цвета, который не существует в природе.
"Ты начинаешь видеть, Александр," — сказала она, её голос звучал как музыка ветра и отдавался небольшим эхом в древесных кронах. "Скоро мы встретимся."
Я проснулся с колотящимся сердцем и странным ощущением потери, словно что-то важное ускользнуло от меня, едва я открыл глаза. А на прикроватной тумбочке лежал мой скетчбук, раскрытый на незаконченном портрете Сары — я точно помнил, что запер его в ящике стола накануне вечером.
Телефон зазвонил, заставив меня вздрогнуть. На экране высветилось имя Элеоноры Прайс. После спасения мы поддерживали связь, но в последние недели я избегал этих встреч — мне казалось, что она слишком пристально наблюдает за мной.
"Ты это видел, не так ли?" — спросила она без приветствия, как только я ответил. Ее голос звучал напряженно, почти лихорадочно.
"О чем ты?"
"Не притворяйся, Алекс. Изменения. Ты видишь их в своих картинах — образы будущего, судьбы людей. Я знала, что это будешь именно ты."
Я сжал телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев.
"Откуда ты знаешь?"
"Потому что я вижу прошлое," — просто ответила она, словно это было самым обыденным признанием. "Прикасаюсь к вещам и вижу их историю — все, что с ними происходило. А Джереми теперь слышит мысли животных. Тимоти разговаривает с умершими."
"Что с нами произошло?" — прошептал я, когда почувствовал, как мир вокруг меня начал рушится и перестраивается.
"Не с нами, а с тобой," — ответила Элеонора после долгой паузы. "Остальные — лишь побочный эффект. Ты был центром, Алекс. Тебя выбрали."
"Кто выбрал?"
"Лес," — сказала она, и от этого простого слова по моей спине пробежал холодок. "То, что живет в лесу. То, что ждало именно тебя."
"Она снилась мне," — внезапно признался я. "Женщина с васильково - фиалковыми глазами. Она сказала, что мы скоро встретимся."
Молчание на другом конце линии длилось так долго, что я решил — связь прервалась.
"Элеонора?"
"Я здесь," — голос её звучал странно приглушенно. "Послушай меня внимательно, Алекс. Будь осторожен. То, что пробудилось в тебе — это дар и проклятие одновременно. И те, кто приходят к таким, как ты... у них не всегда добрые намерения."
"Ты знаешь, кто она?"
"Не кто, а что," — ответила Элеонора. "Они называют себя Хранителями. Древние сущности, живущие на границе миров. Они используют таких, как ты, чтобы влиять на ход событий."
Я хотел расспросить её подробнее, но услышал тревожные голоса на её конце линии — кажется, медсестры. Элеонора торопливо попрощалась, пообещав связаться позже.
В последующие недели мои видения становились всё ярче и отчётливее. Каждый портрет, над которым я работал, раскрывал передо мной судьбы тех, кому я писал портреты. Я начал видеть будущее, вероятные повороты жизни, ключевые моменты выбора. В своих видения я видел судьбы моих клиентов, их свадьбы и разводы, карьерные взлеты и падения, болезни и исцеления.
Но также каждую ночь мне снилась она — девушка с васильково - фиалковыми глазами. С каждым сном она становилась всё ближе, реальнее, словно преодолевала какую-то невидимую границу, между нами. Я начал ловить себя на мысли, что с нетерпением жду с ней этих встреч теперь в каждом своём сне, продолжения наших разговоров в сумеречном мире сновидений.
"Твой дар растёт, Александр," — говорила она мне, когда мы гуляли по берегу туманного озера, которое с каждым сном обретало всё более чёткие очертания. "Скоро ты сможешь не только видеть будущее, но и менять его."
"Кто ты?" — спрашивал я, но она всегда только загадочно одинаково улыбалась мне в ответ.
"Узнаешь, когда придёт время. Когда будешь готов увидеть не глазами, а сердцем."
Однажды, работая над портретом успешного бизнесмена, я увидел его смерть — авиакатастрофа рейса A-1157, Чикаго-Лондон, 17 июня. До катастрофы оставался ровно месяц. На борту должны были погибнуть все 183 человека, включая моего клиента.
Это видение было настолько ярким, настолько реальным, что я не мог его проигнорировать. Я анонимно связался с авиационной службой безопасности, сообщив детали возможной неисправности, которые подтвердились при внеплановой проверке. Рейс отменили, потенциальную катастрофу предотвратили.
Но той же ночью я проснулся от невыносимой боли в суставах. Взглянув в зеркало, я увидел, что мои некогда тёмно-каштановые волосы на висках стали совершенно седыми. Вокруг моих глаз залегли морщины, которых не было вчера. Моя правая рабочая рука, начала едва заметно дрожать.
"Каждое вмешательство в судьбу требует платы," — объяснила Элеонора, когда я показал ей свои изменения. "И чем значительнее изменение, тем выше цена."
В ту ночь сон был другим. Озеро исчезло, и мы с незнакомкой с цветом васильково -фиалковых глаз стояли посреди древнего леса, похожего на тот, где разбился наш самолет. Она выглядела встревоженной.
"Ты вмешался," — сказала она, глядя на мои поседевшие виски. "Заплатил первую цену. Теперь они знают о тебе."
"Кто — они?"
"Другие. Те, кто следит за равновесием иначе, чем я." Она подошла ближе, её лицо было печальным. "Ты должен научиться правильно использовать свой дар, Александр. Иначе он сожжёт тебя изнутри. А я... я не хочу тебя потерять."
В её словах, в её взгляде было что-то такое, что заставило моё сердце забиться быстрее. Что-то глубоко личное, что не должно быть между вечной сущностью и смертным человеком.
"Почему я? Почему тебе не всё равно?"
Она протянула руку и почти коснулась моего лица, но её пальцы замерли в миллиметре от кожи, словно наткнувшись на невидимый барьер.
"Потому что за эоны лет существования я не встречала никого, кто видел бы так, как ты. Кто мог бы по-настоящему понять." В её глазах отразилось что-то древнее и одновременно удивительно юное. "Мне нужно, чтобы ты выжил, Александр. Чтобы ты научился. И тогда, возможно..."
Она не договорила, растворившись в предрассветном тумане, и я проснулся с ощущением потери и странного предвкушения.